Жму, наконец, с полным участием руку тебе, мой благодушный юноша, несчастная жертва своей грозной богини-матери, приславшей тебя сюда искать
руки и сердца блестящей фрейлины, тогда как сердце твое рвется в маленькую квартирку на Пески, где живет она, сокровище твоей жизни, хотя ты не смеешь и подумать украсить когда-нибудь ее скромное имя своим благородным гербом.
Неточные совпадения
— Помиримтесь! — сказал Калинович, беря
и целуя ее
руки. — Я знаю, что я, может быть, неправ, неблагодарен, — продолжал он, не выпуская ее
руки, — но не обвиняйте меня много: одна любовь не может наполнить
сердце мужчины, а тем более моего
сердца, потому что я честолюбив, страшно честолюбив,
и знаю, что честолюбие не безрассудное во мне чувство. У меня есть ум, есть знание, есть, наконец, сила воли, какая немногим дается,
и если бы хоть раз шагнуть удачно вперед, я ушел бы далеко.
— Что говорить, батюшка, — повторил
и извозчик, —
и в молитве господней, сударь, сказано, — продолжал он, — избави мя от лукавого,
и священники нас, дураков, учат: «Ты, говорит, только еще о грехе подумал, а уж ангел твой хранитель на сто тысяч верст от тебя отлетел —
и вселилась в тя нечистая сила: будет она твоими ногами ходить
и твоими
руками делать; в
сердце твоем, аки птица злобная, совьет гнездо свое…» Учат нас, батюшка!
— Que puis-je faire, madame? [Что же я могу сделать, сударыня? (франц.).] — воскликнул он
и продолжал, прижимая даже
руку к
сердцу. — Если б ваш муж был мой сын, если б, наконец, я сам лично был в его положении —
и в таком случае ничего бы не мог
и не захотел сделать.
Всплеснула я
руками, бросилась на колени
и точно уж молилась: всю, кажется, душу мою, все
сердце выплакала.
— Что моему бедному
сердцу сказать? — начала она, закрыв глаза
рукой. — Ты очень хорошо знаешь, что я любила одного только в мире человека — это тебя!
И за кого бы я, конечно, ни вышла, я только посмеюсь над браком.
Можно будет распустить под
рукой слух, что это старая ваша любовь, на которую мать была не согласна, потому что он нечиновен; но для
сердца вашего, конечно, не может существовать подобного препятствия: вы выходите за него,
и прекрасно!
— Горничные девицы, коли не врут, балтывали… — проговорил он, горько усмехнувшись. —
И все бы это, сударь, мы ему простили, по пословице: «Вдова — мирской человек»; но, батюшка, Яков Васильич!.. Нам барышни нашей тут жалко!.. — воскликнул он, прижимая
руку к
сердцу. — Как бы теперь старый генерал наш знал да ведал, что они тут дочери его единородной не поберегли
и не полелеяли ее молодости
и цветучести… Батюшка! Генерал спросит у них ответа на страшном суде,
и больше того ничего не могу говорить!
— Батюшка, Яков Васильич! — восклицал Григорий Васильев, опять прижимая
руку к
сердцу. — Может, я теперь виноватым останусь: но, как перед образом Казанской божией матери, всеми
сердцами нашими слезно молим вас: не казните вы нашу госпожу, а помилуйте, батюшка! Она не причастна ни в чем; только злой человек ее к тому руководствовал, а теперь она пристрастна к вам всей душой — так мы это
и понимаем.
С замирающим
сердцем и в каком-то истерическом состоянии она всем
и каждому говорила, всплескивая
руками...
Прежде всего, впрочем, должно объяснить, что рядом с губернатором по правую
руку сидел один старикашка, генерал фон Вейден, ничтожное, мизерное существо: он обыкновенно стращал уездных чиновников своей дружбой с губернатором, перед которым, в свою очередь, унижался до подлости,
и теперь с сокрушенным
сердцем приехал проводить своего друга
и благодетеля.
Секретарь Экзархатов, бывший свидетель этой сцены
и очень уж, кажется, скромный человек, не утерпел
и, пришедши в правление, рассказал, как председатель прижимал
руку к
сердцу, возводил глаза к небу
и уверял совершенно тоном гоголевского городничего, что он сделал это «по неопытности, по одной только неопытности», так что вице-губернатору, заметно, сделалось гадко его слушать.
Неточные совпадения
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей //
И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута; не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная
рука // Ей
сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет
и шумит… // «Погибну, — Таня говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я не ропщу: зачем роптать? // Не может он мне счастья дать».
Мне памятно другое время! // В заветных иногда мечтах // Держу я счастливое стремя… //
И ножку чувствую в
руках; // Опять кипит воображенье, // Опять ее прикосновенье // Зажгло в увядшем
сердце кровь, // Опять тоска, опять любовь!.. // Но полно прославлять надменных // Болтливой лирою своей; // Они не стоят ни страстей, // Ни песен, ими вдохновенных: // Слова
и взор волшебниц сих // Обманчивы… как ножки их.
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в
руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым
сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо
и с трудом, // Его так мило искажали, //
И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
И чье-нибудь он
сердце тронет; //
И, сохраненная судьбой, // Быть может, в Лете не потонет // Строфа, слагаемая мной; // Быть может (лестная надежда!), // Укажет будущий невежда // На мой прославленный портрет //
И молвит: то-то был поэт! // Прими ж мои благодаренья, // Поклонник мирных аонид, // О ты, чья память сохранит // Мои летучие творенья, // Чья благосклонная
рука // Потреплет лавры старика!
Своим пенатам возвращенный, // Владимир Ленский посетил // Соседа памятник смиренный, //
И вздох он пеплу посвятил; //
И долго
сердцу грустно было. // «Poor Yorick! — молвил он уныло, — // Он на
руках меня держал. // Как часто в детстве я играл // Его Очаковской медалью! // Он Ольгу прочил за меня, // Он говорил: дождусь ли дня?..» //
И, полный искренней печалью, // Владимир тут же начертал // Ему надгробный мадригал.