Неточные совпадения
Потом, как его будут раздевать
и у него похолодеет сначала у
сердца, потом
руки и ноги, как он не сможет сам лечь, а положит его тихонько сторож Сидорыч…
Звуки не те: не мычанье, не повторение трудных пассажей слышит он. Сильная
рука водила смычком, будто по нервам
сердца: звуки послушно плакали
и хохотали, обдавали слушателя точно морской волной, бросали в пучину
и вдруг выкидывали на высоту
и несли в воздушное пространство.
Его пронимала дрожь ужаса
и скорби. Он, против воли, группировал фигуры, давал положение тому, другому, себе добавлял, чего недоставало, исключал, что портило общий вид картины.
И в то же время сам ужасался процесса своей беспощадной фантазии, хватался
рукой за
сердце, чтоб унять боль, согреть леденеющую от ужаса кровь, скрыть муку, которая готова была страшным воплем исторгнуться у него из груди при каждом ее болезненном стоне.
У обоих был один простой
и честный образ семейного союза. Он уважал ее невинность, она ценила его
сердце — оба протягивали
руки к брачному венку
и — оба… не устояли.
Он прижал ее
руку к груди
и чувствовал, как у него бьется
сердце, чуя близость… чего? наивного, милого ребенка, доброй сестры или… молодой, расцветшей красоты? Он боялся, станет ли его на то, чтоб наблюдать ее, как артисту, а не отдаться, по обыкновению, легкому впечатлению?
— Ей-богу, не знаю: если это игра, так она похожа на ту, когда человек ставит последний грош на карту, а другой
рукой щупает пистолет в кармане. Дай
руку, тронь
сердце, пульс
и скажи, как называется эта игра? Хочешь прекратить пытку: скажи всю правду —
и страсти нет, я покоен, буду сам смеяться с тобой
и уезжаю завтра же. Я шел, чтоб сказать тебе это…
— Неблагодарный! — шептала она
и прикладывала
руку к его
сердцу, потом щипала опять за ухо или за щеку
и быстро переходила на другую сторону.
Она вдруг перестала вырываться, оставила ему свою
руку, которую он продолжал держать,
и с бьющимся
сердцем и напряженным любопытством послушно окаменела на месте.
Она ласково подала ему
руку и сказала, что рада его видеть, именно в эту минуту, когда у ней покойнее на
сердце. Она, в эти дни, после свидания с Марком, вообще старалась казаться покойной,
и дома, за обедом, к которому являлась каждый день, она брала над собой невероятную силу, говорила со всеми, даже шутила иногда, старалась есть.
Он за ней. Она остановилась на полудороге, приложив
руку к
сердцу,
и опять слушала.
«Слезами
и сердцем, а не пером благодарю вас, милый, милый брат, — получил он ответ с той стороны, — не мне награждать за это: небо наградит за меня! Моя благодарность — пожатие
руки и долгий, долгий взгляд признательности! Как обрадовался вашим подаркам бедный изгнанник! он все „смеется“ с радости
и оделся в обновки. А из денег сейчас же заплатил за три месяца долгу хозяйке
и отдал за месяц вперед.
И только на три рубля осмелился купить сигар, которыми не лакомился давно, а это — его страсть…»
— Не мне, а женщине пришла эта мысль,
и не в голову, а в
сердце, — заключил Райский, —
и потому теперь я не приму вашей
руки… Бабушка выдумала это…
Она остановилась
и приложила
руку к
сердцу, с трудом переводя дух.
— Брат, что с тобой! ты несчастлив! — сказала она, положив ему
руку на плечо, —
и в этих трех словах,
и в голосе ее — отозвалось, кажется, все, что есть великого в
сердце женщины: сострадание, самоотвержение, любовь.
Наконец Тит Никоныч расшаркался, поцеловал у ней
руку и уехал. Бабушка велела готовить постель
и не глядела на Райского. Она сухо пожелала ему «покойной ночи», чувствуя себя глубоко оскорбленной
и в
сердце,
и в самолюбии.
Она положила перо, склонила опять голову в ладони, закрыла глаза, собираясь с мыслями. Но мысли не вязались, путались, мешала тоска, биение
сердца. Она прикладывала
руку к груди, как будто хотела унять боль, опять бралась за перо, за бумагу
и через минуту бросала.
У Татьяны Марковны отходило беспокойство от
сердца. Она пошевелилась свободно в кресле, поправила складку у себя на платье, смахнула
рукой какие-то крошки со стола. Словом — отошла, ожила, задвигалась, как внезапно оцепеневший от испуга
и тотчас опять очнувшийся человек.
Вдохновляясь вашей лучшей красотой, вашей неодолимой силой — женской любовью, — я слабой
рукой писал женщину, с надеждой, что вы узнаете в ней хоть бледное отражение — не одних ваших взглядов, улыбок, красоты форм, грации, но
и вашей души, ума,
сердца — всей прелести ваших лучших сил!
Неточные совпадения
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей //
И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута; не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная
рука // Ей
сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет
и шумит… // «Погибну, — Таня говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я не ропщу: зачем роптать? // Не может он мне счастья дать».
Мне памятно другое время! // В заветных иногда мечтах // Держу я счастливое стремя… //
И ножку чувствую в
руках; // Опять кипит воображенье, // Опять ее прикосновенье // Зажгло в увядшем
сердце кровь, // Опять тоска, опять любовь!.. // Но полно прославлять надменных // Болтливой лирою своей; // Они не стоят ни страстей, // Ни песен, ими вдохновенных: // Слова
и взор волшебниц сих // Обманчивы… как ножки их.
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в
руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым
сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо
и с трудом, // Его так мило искажали, //
И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
И чье-нибудь он
сердце тронет; //
И, сохраненная судьбой, // Быть может, в Лете не потонет // Строфа, слагаемая мной; // Быть может (лестная надежда!), // Укажет будущий невежда // На мой прославленный портрет //
И молвит: то-то был поэт! // Прими ж мои благодаренья, // Поклонник мирных аонид, // О ты, чья память сохранит // Мои летучие творенья, // Чья благосклонная
рука // Потреплет лавры старика!
Своим пенатам возвращенный, // Владимир Ленский посетил // Соседа памятник смиренный, //
И вздох он пеплу посвятил; //
И долго
сердцу грустно было. // «Poor Yorick! — молвил он уныло, — // Он на
руках меня держал. // Как часто в детстве я играл // Его Очаковской медалью! // Он Ольгу прочил за меня, // Он говорил: дождусь ли дня?..» //
И, полный искренней печалью, // Владимир тут же начертал // Ему надгробный мадригал.