Неточные совпадения
Так разыгралась роль его в обществе. Лениво махнул он
рукой на все юношеские обманувшие его или обманутые им надежды, все нежно-грустные, светлые воспоминания, от которых у иных
и под старость бьется
сердце.
Несмотря, однако ж, на эту наружную угрюмость
и дикость, Захар был довольно мягкого
и доброго
сердца. Он любил даже проводить время с ребятишками. На дворе, у ворот, его часто видели с кучей детей. Он их мирит, дразнит, устроивает игры или просто сидит с ними, взяв одного на одно колено, другого на другое, а сзади шею его обовьет еще какой-нибудь шалун
руками или треплет его за бакенбарды.
Она усмехнулась
и спряталась. Обломов махнул
и ему
рукой, чтоб он шел вон. Он прилег на шитую подушку головой, приложил
руку к
сердцу и стал прислушиваться, как оно стучит.
Сам он не двигался, только взгляд поворачивался то вправо, то влево, то вниз, смотря по тому, как двигалась
рука. В нем была деятельная работа: усиленное кровообращение, удвоенное биение пульса
и кипение у
сердца — все это действовало так сильно, что он дышал медленно
и тяжело, как дышат перед казнью
и в момент высочайшей неги духа.
Но чаще он изнемогал, ложился у ее ног, прикладывал
руку к
сердцу и слушал, как оно бьется, не сводя с нее неподвижного, удивленного, восхищенного взгляда.
Обломов с вечера, по обыкновению, прислушивался к биению своего
сердца, потом ощупал его
руками, поверил, увеличилась ли отверделость там, наконец углубился в анализ своего счастья
и вдруг попал в каплю горечи
и отравился.
— Вот оно что! — с ужасом говорил он, вставая с постели
и зажигая дрожащей
рукой свечку. — Больше ничего тут нет
и не было! Она готова была к воспринятию любви,
сердце ее ждало чутко,
и он встретился нечаянно, попал ошибкой… Другой только явится —
и она с ужасом отрезвится от ошибки! Как она взглянет тогда на него, как отвернется… ужасно! Я похищаю чужое! Я — вор! Что я делаю, что я делаю? Как я ослеп! Боже мой!
Теперь уже я думаю иначе. А что будет, когда я привяжусь к ней, когда видеться — сделается не роскошью жизни, а необходимостью, когда любовь вопьется в
сердце (недаром я чувствую там отверделость)? Как оторваться тогда? Переживешь ли эту боль? Худо будет мне. Я
и теперь без ужаса не могу подумать об этом. Если б вы были опытнее, старше, тогда бы я благословил свое счастье
и подал вам
руку навсегда. А то…
— Мне страшно
и тебя! — говорила она шепотом. — Но как-то хорошо страшно!
Сердце замирает. Дай
руку, попробуй, как оно бьется.
А Обломов? Отчего он был нем
и неподвижен с нею вчера, нужды нет, что дыхание ее обдавало жаром его щеку, что ее горячие слезы капали ему на
руку, что он почти нес ее в объятиях домой, слышал нескромный шепот ее
сердца?.. А другой? Другие смотрят так дерзко…
Он молча поцеловал у ней
руку и простился с ней до воскресенья. Она уныло проводила его глазами, потом села за фортепьяно
и вся погрузилась в звуки.
Сердце у ней о чем-то плакало, плакали
и звуки. Хотела петь — не поется!
— Как барон! — вскочив вдруг, спросил Илья Ильич,
и у него поледенело не только
сердце, но
руки и ноги.
Он припал к ее
руке лицом
и замер. Слова не шли более с языка. Он прижал
руку к
сердцу, чтоб унять волнение, устремил на Ольгу свой страстный, влажный взгляд
и стал неподвижен.
— Однако ж это позор: я не поддамся! — твердил он, стараясь ознакомиться с этими призраками, как
и трус силится, сквозь зажмуренные веки, взглянуть на призраки
и чувствует только холод у
сердца и слабость в
руках и ногах.
Отчего же Ольга не трепещет? Она тоже шла одиноко, незаметной тропой, также на перекрестке встретился ей он, подал
руку и вывел не в блеск ослепительных лучей, а как будто на разлив широкой реки, к пространным полям
и дружески улыбающимся холмам. Взгляд ее не зажмурился от блеска, не замерло
сердце, не вспыхнуло воображение.
Живи он с одним Захаром, он мог бы телеграфировать
рукой до утра
и, наконец, умереть, о чем узнали бы на другой день, но глаз хозяйки светил над ним, как око провидения: ей не нужно было ума, а только догадка
сердца, что Илья Ильич что-то не в себе.
Несколько раз делалось ему дурно
и проходило. Однажды утром Агафья Матвеевна принесла было ему, по обыкновению, кофе
и — застала его так же кротко покоящимся на одре смерти, как на ложе сна, только голова немного сдвинулась с подушки да
рука судорожно прижата была к
сердцу, где, по-видимому, сосредоточилась
и остановилась кровь.
Только когда приезжал на зиму Штольц из деревни, она бежала к нему в дом
и жадно глядела на Андрюшу, с нежной робостью ласкала его
и потом хотела бы сказать что-нибудь Андрею Ивановичу, поблагодарить его, наконец, выложить пред ним все, все, что сосредоточилось
и жило неисходно в ее
сердце: он бы понял, да не умеет она,
и только бросится к Ольге, прильнет губами к ее
рукам и зальется потоком таких горячих слез, что
и та невольно заплачет с нею, а Андрей, взволнованный, поспешно уйдет из комнаты.
Неточные совпадения
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей //
И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута; не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная
рука // Ей
сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет
и шумит… // «Погибну, — Таня говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я не ропщу: зачем роптать? // Не может он мне счастья дать».
Мне памятно другое время! // В заветных иногда мечтах // Держу я счастливое стремя… //
И ножку чувствую в
руках; // Опять кипит воображенье, // Опять ее прикосновенье // Зажгло в увядшем
сердце кровь, // Опять тоска, опять любовь!.. // Но полно прославлять надменных // Болтливой лирою своей; // Они не стоят ни страстей, // Ни песен, ими вдохновенных: // Слова
и взор волшебниц сих // Обманчивы… как ножки их.
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в
руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым
сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо
и с трудом, // Его так мило искажали, //
И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
И чье-нибудь он
сердце тронет; //
И, сохраненная судьбой, // Быть может, в Лете не потонет // Строфа, слагаемая мной; // Быть может (лестная надежда!), // Укажет будущий невежда // На мой прославленный портрет //
И молвит: то-то был поэт! // Прими ж мои благодаренья, // Поклонник мирных аонид, // О ты, чья память сохранит // Мои летучие творенья, // Чья благосклонная
рука // Потреплет лавры старика!
Своим пенатам возвращенный, // Владимир Ленский посетил // Соседа памятник смиренный, //
И вздох он пеплу посвятил; //
И долго
сердцу грустно было. // «Poor Yorick! — молвил он уныло, — // Он на
руках меня держал. // Как часто в детстве я играл // Его Очаковской медалью! // Он Ольгу прочил за меня, // Он говорил: дождусь ли дня?..» //
И, полный искренней печалью, // Владимир тут же начертал // Ему надгробный мадригал.