Неточные совпадения
— Непременно, мы вас будем ждать, — повторила Настенька
еще раз,
когда Калинович был уже в передней.
Настеньке было это досадно. Провожая однажды вместе с капитаном Калиновича, она долго
еще с ним гуляла, и
когда воротились домой, Петр Михайлыч запел ей навстречу...
— Так неужели
еще мало вас любят? Не грех ли вам, Калинович, это говорить,
когда нет минуты, чтоб не думали о вас;
когда все радости, все счастье в том, чтоб видеть вас,
когда хотели бы быть первой красавицей в мире, чтоб нравиться вам, — а все
еще вас мало любят! Неблагодарный вы человек после этого!
Когда Петр Михайлыч с своей семьей подошел к монастырю, там
еще продолжался унылый и медленный великопостный звон в небольшой и несколько дребезжащий колокол.
— Как из чего? Из всего: ты
еще как-то осторожнее, но я ужасно как тоскую,
когда тебя нет.
— Палагея Евграфовна приготовила нам решительно римский ужин, — сказал Калинович, желая
еще раз сказать любезность экономке; и
когда стали садиться за стол, непременно потребовал, чтоб она тоже села и не вскакивала. Вообще он был в очень хорошем расположении духа.
У генеральши остался
еще после покойного ее мужа, бывшего лет одиннадцать кавалерийским полковым командиром, щегольской повар, который — увы! — после смерти покойного барина изнывал в бездействии, практикуя себя в создании картофельного супа и жареной печенки, и деятельность его вызывалась тогда только,
когда приезжал князь; ему выдавалась провизия, какую он хотел и сколько хотел, и старик умел себя показать!..
После всех подъехал господин в щегольской коляске шестериком, господин необыкновенно тучный, белый, как папошник — с сонным выражением в лице и двойным, отвислым подбородком. Одет он был в совершенно летние брюки, в летний жилет, почти с расстегнутой батистовою рубашкою, но при всем том все
еще сильно страдал от жара. Тяжело дыша и лениво переступая, начал он взбираться на лестницу, и
когда князю доложили о приезде его, тот опрометью бросился встречать.
В продолжение всего этого разговора с них не спускала глаз не танцевавшая и сидевшая невдалеке Полина.
Еще на террасе она заметила взгляды Калиновича на княжну; но теперь,
еще более убедившись в своем подозрении, перешла незаметно в гостиную, села около князя и,
когда тот к ней обернулся, шепнула ему что-то на ухо.
Чем ближе подходило время отъезда, тем тошней становилось Калиновичу, и так как цену людям, истинно нас любящим, мы по большей части узнаем в то время,
когда их теряем, то, не говоря уже о голосе совести, который не умолкал ни перед какими доводами рассудка, привязанность к Настеньке как бы росла в нем с каждым часом более и более: никогда
еще не казалась она ему так мила, и одна мысль покинуть ее, и покинуть, может быть, навсегда, заставляла его сердце обливаться кровью.
Когда новые лошади были заложены, на беседку влез длинновязый парень, с сережкой в ухе, в кафтане с прорехами и в валяных сапогах, хоть мокреть была страшная; парень из дворовых, недавно прогнанный с почтовой станции и для большего форса все
еще ездивший с колокольчиком. В отношении лошадей он был каторга; как подобрал вожжи, так и начал распоряжаться.
Когда Калинович, облекшись предварительно тоже в новое и очень хорошее белье, надел фрачную пару с высокоприличным при ней жилетом, то, посмотревшись в зеркало, почувствовал себя, без преувеличения, как бы обновленным человеком; самый опытный глаз, при этой наружности, не заметил бы в нем ничего провинциального: довольно уже редкие волосы, бледного цвета, с желтоватым отливом лицо; худощавый, стройный стан; приличные манеры — словом, как будто с детских
еще лет водили его в живописных кафтанчиках гулять по Невскому, учили потом танцевать чрез посредство какого-нибудь мсье Пьеро, а потом отдали в университет не столько для умственного образования, сколько для усовершенствования в хороших манерах, чего, как мы знаем, совершенно не было, но что вложено в него было самой уж, видно, природой.
Зыков жил на дворе в четвертом этаже; на дверях его квартиры вместо медной дощечки был просто приклеен лоскуток бумаги с написанной на нем фамилией; но
еще более удивился Калинович,
когда на звонок его дверь отворила молодая дама в холстинковом платье, шерстяном платке и с какой-то необыкновенно милой и доброй наружностью. Догадываясь, что это, должно быть, жена хозяина, он вежливо спросил...
— Я думаю, поутру, часов до двенадцати,
когда он бывает
еще начальником, а после этого часа он обыкновенно делается сам ничтожнейшим рабом, которого бранят, и потому поутру лучше, — отвечал Белавин явно уж насмешливым и даже неприязненным тоном.
Разбитая надежда на литературу и неудавшаяся попытка начать службу, — этих двух ударов, которыми оприветствовал Калиновича Петербург, было слишком достаточно, чтобы, соединившись с климатом, свалить его с ног: он заболел нервной горячкой, и первое время болезни,
когда был почти в беспамятстве, ему было
еще как-то легче, но с возвращением сознания душевное его состояние стало доходить по временам до пределов невыносимой тоски.
— И я не смею вас больше беспокоить, — проговорил он, берясь за фуражку, — но прошу позволить мне
когда нибудь,
когда буду в лучшем ударе, прийти
еще к вам и почитать.
Еще бывши ребенком,
когда меня отправляли в школу и
когда все, начиная с умирающей матери до последней поломойки, плакало около меня, один я не проронил слезинки — и все это казалось мне только глупо и досадно.
Он не мог видеть без глубокого сердечного содрогания,
когда выходил из какого-нибудь присутственного здания господин
еще не старых лет, в крестах, звездах и золотом камергерском мундире.
— Пожалуйста, monsieur Калинович, не забывайте меня. Когда-нибудь на целый день; мы с вами на свободе поговорим, почитаем. Не написали ли вы
еще чего-нибудь? Привезите с собою, пожалуйста, — сказала она.
— Конечно, говори, тем больше,
когда начал, — повторил Калинович
еще более серьезным тоном.
Нашему вице-губернатору предшествовал на этот раз приглашенный им из департамента очень
еще молодой человек, но уже с геморроидальным цветом лица, одетый франтом, худощавый и вообще очень похожий своим тоном и манерами на Калиновича,
когда тот был молод, и, может быть, такой же будущий вице-губернатор, но пока
еще только, как говорили, будущий секретарь губернского правления.
Жена его, молоденькая и краснощекая дама, сидела тоже с работою, но губернаторша не обращала на нее никакого внимания; зато очень умильно взглядывал на нее сам губернатор — замечательно
еще бодрый старик, в сюртуке нараспашку, с болтающимися густыми эполетами и вообще в такой мере благообразный, что
когда он стоял в соборе за обедней в белых штанах и ботфортах, то многие из очень милых дам заверяли, что в него решительно можно
еще влюбиться.
Вначале,
когда я имела
еще глупость выговаривать ему за его холодность и почти презрение ко мне, он прямо отвечал, — что разве такие женщины, как я, имеют право ожидать от мужей любви?..
— Ты боишься, сама не знаешь чего; а мне угрожает каторга. Помилуй, Полина! Сжальтесь же вы надо мной! Твое предположение идти за мной в Сибирь — это вздор, детские мысли; и если мы не будем действовать теперь,
когда можно
еще спастись, так в результате будет, что ты останешься блаженствовать с твоим супругом, а я пойду в рудники. Это безбожно! Ты сама сейчас сказала, что я гибну за тебя. Помоги же мне хоть сколько-нибудь…
У него, по прежним
еще деяньям, вся спина исполосована — доказательства, значит,
когда хочешь, налицо…
У него уж тысячи на три меньше очутилось в кармане,
когда Калинович был
еще только вице-губернатором, а теперь, пожалуй, и ничего не попадет.
Неточные совпадения
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей
еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Когда б он знал, какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! //
Когда бы ведала Татьяна, //
Когда бы знать она могла, // Что завтра Ленский и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила б вновь! // Но этой страсти и случайно //
Еще никто не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна бы няня знать могла, // Да недогадлива была.
Еще страшней,
еще чуднее: // Вот рак верхом на пауке, // Вот череп на гусиной шее // Вертится в красном колпаке, // Вот мельница вприсядку пляшет // И крыльями трещит и машет; // Лай, хохот, пенье, свист и хлоп, // Людская молвь и конский топ! // Но что подумала Татьяна, //
Когда узнала меж гостей // Того, кто мил и страшен ей, // Героя нашего романа! // Онегин за столом сидит // И в дверь украдкою глядит.
— Я тут
еще беды не вижу. // «Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! // Да полно, милый, ради Бога. // Ну что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «
Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.
Но уж дробит каменья молот, // И скоро звонкой мостовой // Покроется спасенный город, // Как будто кованой броней. // Однако в сей Одессе влажной //
Еще есть недостаток важный; // Чего б вы думали? — воды. // Потребны тяжкие труды… // Что ж? это небольшое горе, // Особенно,
когда вино // Без пошлины привезено. // Но солнце южное, но море… // Чего ж вам более, друзья? // Благословенные края!