Неточные совпадения
— Взял нищую с дороги, не дал с голоду умереть
да еще жалованье положил, бесстыдник этакой! У самого дочка
есть: лучше бы дочке что-нибудь скопил! — ворчала она себе под нос.
Постоянный костюм капитана
был форменный военный вицмундир. Курил он, и курил очень много, крепкий турецкий табак, который вместе с пенковой коротенькой трубочкой носил всегда с собой в бисерном кисете. Кисет этот вышила ему Настенька и, по желанию его, изобразила на одной стороне казака, убивающего турка, а на другой — крепость Варну. Каждодневно, за полчаса
да прихода Петра Михайлыча, капитан являлся, раскланивался с Настенькой, целовал у ней ручку и спрашивал о ее здоровье, а потом садился и молчал.
Из предыдущей главы читатель имел полное право заключить, что в описанной мною семье царствовала тишь,
да гладь,
да божья благодать, и все
были по возможности счастливы. Так оно казалось и так бы на самом деле существовало, если б не
было замешано тут молоденького существа, моей будущей героини, Настеньки. Та же исправница, которая так невыгодно толковала отношения Петра Михайлыча к Палагее Евграфовне, говорила про нее.
Если вы нынешнюю уездную барышню спросите, любит ли она музыку, она скажет: «
да» и сыграет вам две — три польки; другая, пожалуй, пропоет из «Нормы» [«Норма» — опера итальянского композитора Винченцо Беллини (1801—1835).], но если вы попросите
спеть и сыграть какую-нибудь русскую песню или романс, не совсем новый, но который вам нравился бы по своей задушевности, на это вам сделают гримасу и встанут из-за рояля.
— Эх-ма, молодежь, молодежь! Ума у вас, может
быть, и больше против нас, стариков,
да сердца мало! — прибавил он, всходя на крыльцо, и тотчас, по обыкновению, предуведомил о госте к обеду Палагею Евграфовну.
— Не угодно ли вам водочки
выпить? — продолжал Петр Михайлыч, указывая на закуску. — Это вот запеканка, это домашний настой; а тут вот грибки
да рыжички; а это вот архангельские селедки, небольшие, но, рекомендую, превкусные.
—
Да,
ем, — отвечал тот с несколько насмешливой улыбкой, но, попробовав, начал
есть с большим аппетитом. — Это очень хорошо, — проговорил он, — прекрасно приготовлено!
—
Да коли с этой целью, так конечно: кто с этим
будет спорить? — согласился и Петр Михайлыч, окончательно разбитый со всех сторон.
—
Да, — продолжал Калинович, подумав, — он
был очень умный человек и с неподдельно страстной натурой, но только в известной колее. В том, что он писал, он
был очень силен, зато уж дальше этого ничего не видел.
— О,
да какой вы, должно
быть, строгий и тонкий судья! — воскликнул Петр Михайлыч.
— Ага! Ай
да Настенька! Молодец у меня: сейчас попала в цель! — говорил он. — Ну что ж! Дай бог! Дай бог! Человек вы умный, молодой, образованный… отчего вам не
быть писателем?
Зайдут к Семенову, а тут кстати раскупорят,
да и разопьют бутылочки две мадеры и домой уж возвратятся гораздо повеселее, тщательно скрывая от жен, где
были и что делали; но те всегда догадываются по глазам и делают по этому случаю строгие выговоры, сопровождаемые иногда слезами. Чтоб осушить эти слезы, мужья дают обещание не заходить никогда к Семенову; но им весьма основательно не верят, потому что обещания эти нарушаются много-много через неделю.
Герой мой
был слишком еще молод и слишком благовоспитан, чтобы сразу втянуться в подобного рода развлечение;
да, кажется, и по характеру своему
был совершенно не склонен к тому.
— Батюшка, Петр Михайлыч, если бы я это знала! Принимаючи от нас просьбу, хоть бы вспыхнул: тихо
да ласково выслушал, а сам кровь хочет
пить — аспид этакой!
— Знаю-с, — восклицал Петр Михайлыч, —
да постращать бы сначала, так, может
быть, и исправился бы!
Церковь
была довольно большая; но величина ее казалась решительно громадною от слабого освещения: горели только лампадки
да тонкие восковые свечи перед местными иконами, которые, вследствие этого, как бы выступали из иконостаса, и тем поразительнее
было впечатление, что они ничего не говорили об искусстве, а напоминали мощи.
—
Был у нас с ним, сударыня, об этом разговор, — начал он, — хоть не прямой, а косвенный; я, признаться, нарочно его и завел… брат меня все смущает… Там у них это неудовольствие с Калиновичем вышло, ну
да и шуры-муры ихние замечает, так беспокоится…
— А понимать, — возразил, в свою очередь, Петр Михайлыч, — можно так, что он не приступал ни к чему решительному, потому что у Настеньки мало, а у него и меньше того: ну а теперь, слава богу, кроме платы за сочинения, литераторам и места дают не по-нашему: может
быть, этим смотрителем поддержат года два,
да вдруг и хватят в директоры: значит, и
будет чем семью кормить.
—
Да, сударь капитан, в монастыре
были, — отвечал тот. — Яков Васильич благодарственный молебен ходил служить угоднику. Его сочинение напечатано с большим успехом, и мы сегодня как бы вроде того: победу торжествуем! Как бы этак по-вашему, по-военному, крепость взяли: у вас слава — и у нас слава!
При таких широких размахах жизни князь, казалось, давно бы должен
был промотаться в пух, тем более, что после отца, известного мота, он получил, как все очень хорошо знали, каких-нибудь триста душ,
да и те в залоге.
—
Да,
был; но maman сухо его приняла, и он с тех пор не бывал.
— Ужасно смешно! Много ты понимаешь! — перебил Петр Михайлыч. — Зачем ехать? — продолжал он. — А затем, что требует этого вежливость,
да, кроме того, князь — человек случайный и может
быть полезен Якову Васильичу.
— Как вам, кузина, сказать, — возразил князь, — пожалуй, что
да, а пожалуй, и нет; вначале, в молодости, может
быть, это и
было.
—
Да, я недурно копирую, — отвечал он и снова обратился к Калиновичу: — В заключение всего-с: этот господин влюбляется в очень миленькую даму, жену весьма почтенного человека, которая
была, пожалуй, несколько кокетка, может
быть, несколько и завлекала его, даже не мудрено, что он ей и нравился, потому что действительно
был чрезвычайно красивый мужчина — высокий, статный, с этими густыми черными волосами, с орлиным, римским носом; на щеках, как два розовых листа, врезан румянец; но все-таки между ним и какой-нибудь госпожою в ранге действительной статской советницы оставался salto mortale…
—
Да я ж почем знаю? — отвечал сердито инвалид и пошел
было на печь; но Петр Михайлыч, так как уж
было часов шесть, воротил его и, отдав строжайшее приказание закладывать сейчас же лошадь, хотел
было тут же к слову побранить старого грубияна за непослушание Калиновичу, о котором тот рассказал; но Терка и слушать не хотел: хлопнул, по обыкновению, дверьми и ушел.
— А!
Да это славно
быть именинником: все дарят. Я готов
быть по несколько раз в год, — говорил князь, пожимая руку мистрисс Нетльбет. — Ну-с, а вы, ваше сиятельство, — продолжал он, подходя к княгине, беря ее за подбородок и продолжительно целуя, — вы чем меня подарите?
—
Да, на него здесь имеют виды. Это, может
быть, жених для Catherine.
—
Да что нейдешь, модница?.. Чего не смеешь?.. О! Нате-ка вам ее! — сказала лет тридцати пяти, развеселая, должно
быть, бабенка и выпихнула Палагею.
Княжна, как бы сконфуженная, пошла за Калиновичем и села на свое место. Напрасно он старался вызвать ее на разговор, — она или отмалчивалась, или отвечала
да или нет, и очень
была, по-видимому, рада, когда другие кавалеры приглашали ее участвовать в фигуре.
—
Да, тот ловкий
был, — заметил судья.
—
Да, — подхватил протяжно князь, — но дело в том, что меня подталкивает сделать его искреннее желание вам добра; я лучше рискую
быть нескромным, чем промолчать.
— Ну
да, — положим, что вы уж женаты, — перебил князь, — и тогда где вы
будете жить? — продолжал он, конечно, здесь, по вашим средствам… но в таком случае, поздравляю вас, теперь вы только еще, что называется, соскочили с университетской сковородки: у вас прекрасное направление, много мыслей, много сведений, но, много через два — три года, вы все это растеряете, обленитесь, опошлеете в этой глуши, мой милый юноша — поверьте мне, и потом вздумалось бы вам съездить, например, в Петербург, в Москву, чтоб освежить себя — и того вам сделать
будет не на что: все деньжонки уйдут на родины, крестины, на мамок, на нянек, на то, чтоб ваша жена явилась не хуже другой одетою, чтоб квартирка
была хоть сколько-нибудь прилично убрана.
— Пушкин
был человек с состоянием, получал по червонцу за стих,
да и тот постоянно и беспрерывно нуждался; а Полевой, так уж я лично это знаю, когда дал ему пятьсот рублей взаймы, так он со слезами благодарил меня, потому что у него полтинника в это время не
было в кармане.
—
Да; но тут не то, — перебил князь. — Тут, может
быть, мне придется говорить о некоторых лицах и говорить такие вещи, которые я желал бы, чтоб знали вы
да я, и в случае, если мы не сойдемся в наших мнениях, чтоб этот разговор решительно остался между нами.
— Ну,
да, Полине, потому что она умней тут всех, — возразила Настенька, — и слушала по крайней мере внимательно, может
быть, потому, что влюблена в Якова Васильича.
«Тогда-ста, говорит, четверик овса по десяти копеек покупали,
да тарантас, может, не проходный
был».
—
Да; я желаю с тобой
быть.
— Плут!.. И какой же, то
есть, плут на плуте, вор на воре. Я-то, вишь, смирный, не озорник, и нет мне от них счастья. На-ка, вожжей пожалел!..
Да что я, с кашей, что ли, их съем? Какие
были, такие и ворочу, пес!
Бывши студентом, Калинович каждое воскресенье ходил к ним обедать, но зачем он это делал — и сам, кажется, хорошенько того не знал,
да вряд ли и хозяева то ведали.
—
Да, а то вот у него
есть друг его, тот — фи! Гадкий, толстый, нос красный! Фи! Не люблю.
— Ах,
да,
есть… хорошо, — отвечала она, и когда поезд остановился, Калинович вел ее уж под руку в вокзал.
—
Да, я люблю, comment cela dire boire?. [Как это сказать
пить? (франц.).]
—
Да, это громко, я пугаюсь, — отвечала она и потом, положив пальчик на край стакана, из которого пенилось вино, сказала: — Ну, ну,
будет!.. Не смей больше ходить.
— Конечно,
да, — подхватил Калинович, — и, может
быть, в Варшаве или даже подальше там у вас живут отец и мать, брат и сестра, которые оплакивают вашу участь, если только знают о вашем существовании.
—
Да, — повторил Калинович. — Но
выпейте, однако, вина, — прибавил он, наливая стаканы.
— Да-с, он счастливец; но каково другим? От этого гибнет, может
быть, русская литература, или потом… Танцовщицу Карышеву знаете?
—
Да, вижу, приехал… — произнесла она, кидая лукавый взгляд; потом, помолчав немного, начала
напевать довольно приятным голосом...
—
Да, — возразил ему Белавин, — но дело в том, что там, как и во всяком старом искусстве,
есть хорошие предания; там даже писатели, зная, например, что такие-то положения между лицами хорошо разыгрывались, непременно постараются их втиснуть в свои драмы.