Неточные совпадения
— Погодите, постойте! — начал он глубокомысленным
тоном. — Не позволите ли вы мне, Яков Васильич, послать ваше сочинение к одному человеку
в Петербург, теперь уж лицу важному, а прежде моему хорошему товарищу?
— Я согласна, — отвечала генеральша таким
тоном, как будто делала
в этом случае весьма большое одолжение.
— Последнему, кажется, нельзя поверить, — заметил
в том же
тоне Калинович.
Для комфорта кидают семейство, родину, едут кругом света,
тонут, умирают с голода
в степях!..
«Как этот гордый и великий человек (
в последнем она тоже не сомневалась), этот гордый человек так мелочен, что
в восторге от приглашения какого-нибудь глупого, напыщенного генеральского дома?» — думала она и дала себе слово показывать ему невниманье и презренье, что, может быть, и исполнила бы, если б Калинович показал хотя маленькое раскаяние и сознание своей вины; но он, напротив, сам еще больше надулся и
в продолжение целого дня не отнесся к Настеньке ни словом, ни взглядом, понятным для нее, и принял тот холодно-вежливый
тон, которого она больше всего боялась и не любила
в нем.
Все эти мысли и ожидания повергли моего героя почти
в лихорадочное состояние; но сколько ему ни хотелось отправиться как можно скорее к генеральше, хоть бы даже
в начале седьмого, он подавил
в себе это чувство и, неторопливо занявшись своим туалетом, вышел из квартиры
в десятом часу, желая тем показать, что из вежливости готов доставить удовольствие обществу, но не торопится, потому что сам не находит
в этом особенного для себя наслаждения — словом, желал поддержать
тон.
— Мне действительно было досадно, — отвечал он, — что вы приехали
в этот дом, с которым у вас ничего нет общего ни по вашему воспитанию, ни по вашему
тону; и, наконец, как вы не поняли, с какой целью вас пригласили, и что
в этом случае вас третировали, как мою любовницу… Как же вы, девушка умная и самолюбивая, не оскорбились этим — странно!
Петр Михайлыч по обыкновению качал головой; но более всех, кажется, разговор
в этом
тоне доставлял удовольствие капитану.
— А! Вы думаете
в Петербург? — спросил князь совершенно простодушным
тоном и потом, все еще не выпуская руки Калиновича, продолжал: — С богом… от души желаю вам всякого успеха и, если встретится какая-нибудь надобность, не забывайте нас, ваших старых друзей: черкните строчку, другую.
Разговор продолжался
в том же
тоне, и Калинович начинал все более и более куртизанить.
—
В провинции, — повторил Калинович, — и, приехав сюда, — прибавил он несколько официальным
тоном, — я поставил себе долгом явиться к вам и поблагодарить, что вы
в вашем журнале дали место моему маленькому труду.
— Это очень важный теперь вопрос, — начал он несколько глубокомысленным
тоном, — свяжет ли железная дорога эти два города, каким это образом и
в чем именно это произойдет?
Последние слова были сказаны как бы вскользь, но
тон просьбы, однако, чувствительно слышался
в них. Лицо больного приняло еще более грустное и несколько раздосадованное выражение.
— Нет, — отвечал Калинович, слегка вздохнув, и беседа их продолжалась еще некоторое время
в том же несколько натянутом
тоне. Зыков, наконец, открыл глаза. Калинович воспользовался этим и, будто взглянув нечаянно на часы, проворно встал.
— А, да! Attendez un peu [Подождите немного (франц.).], — проговорил довольно благосклонно директор и потом, обратившись к господину
в мундире и приняв совершенно уже строгий, начальнический
тон, спросил...
— Ошибки такого рода, — отвечал, не изменяя
тона, Забоков, — я теперь удален от должности, предан суду. Дело мое, по обсуждении
в уголовной палате, поступило на решение правительствующего сената, и вдруг теперь министерство делает распоряжение о производстве нового обо мне исследования и подвергает меня казематному заключению… На каком это основании сделано? — позвольте вас спросить.
Насмешка уже явно слышалась
в его
тоне.
У него было несколько, таких же, вероятно, тупоголовых, немцев-приятелей;
в продолжение целого лета они каждый праздник или ездили за рыбой, брали
тони и напивались там пьяны, или катались верхом по дачам.
Беседа продолжалась и далее
в том же
тоне. Князь, наконец, напомнил Калиновичу об отъезде, и они стали прощаться. Полина была так любезна, что оставила своих прочих гостей и пошла проводить их через весь сад.
А вы, наш друг и Аристид [Аристид (ок. 540—467 до н. э.) — древнегреческий политический деятель и полководец, получивший прозвание «Справедливый».], превосходные обеды которого мы поглощаем,
утопая в наслаждении, вы, как всем известно, по случаю одного наследства десять лет (а это немножко труднее, чем один раз шагнуть против совести), десять лет вели такого рода тактику, что мы теперь совершенно обеспечены касательно ваших обедов на все будущее время.
— Знаю, что нет, — произнесла она тем же грустным
тоном и продолжала: — Тогда
в этой ужасной жизни, при матери, когда была связана по рукам и по ногам, я, конечно, готова была броситься за кого бы то ни было, но теперь… не знаю… Страшно надевать новые оковы, и для чего?
— Или вы сейчас одевайтесь, или я уеду один! — прикрикнул он таким
тоном, что Полина сочла за лучшее смириться и с затаенным волнением сейчас же оделась, но только совершенно уж без всякого вкуса. Когда появились они
в зале, хозяйка сейчас же пошла им навстречу.
— Не знаю, ваше превосходительство, — начал он нерешительным
тоном, — какие вы имеете сведения, а я, признаться сказать, ехавши сюда, заезжал к князю Ивану. Новый вице-губернатор
в родстве с ним по жене — ну, и он ужасно его хвалит: «Одно уж это, говорит, человек с таким состоянием… умный, знающий… человек с характером, настойчивый…» Не знаю, может быть, по родству и прибавляет.
— Да, Калиновича… Что же? — спросил
в свою очередь предводитель несколько обиженным
тоном.
Калинович подъехал на паре небольших, но кровных жеребцов
в фаэтоне, как игрушечка. Сбросив
в приемной свой бобровый плащ, вице-губернатор очутился
в том тонко-изящном и статном мундире, какие умеют шить только петербургские портные. Потом, с приемами и
тоном петербургского чиновника, раскланявшись всем очень вежливо, он быстро прошел
в кабинет, где, с почтительным склонением головы подчиненного, представился губернатору.
— Очень рад, любезнейший Яков Васильич, познакомиться с вами, — встретил его тот несколько обязательным
тоном, но
в то же время сейчас любезно предложил ему стул и сам сел.
— У меня нет
в отношении вас комплиментов, — отвечал Калинович, — и знаете ли что? — продолжал он довольно искренним
тоном. — Было время, когда некто, молодой человек, за один ваш взгляд, за одну приветливую улыбку готов был отдать и самого себя, и свою жизнь, и свою будущность — все.
Секретарь Экзархатов, бывший свидетель этой сцены и очень уж, кажется, скромный человек, не утерпел и, пришедши
в правление, рассказал, как председатель прижимал руку к сердцу, возводил глаза к небу и уверял совершенно
тоном гоголевского городничего, что он сделал это «по неопытности, по одной только неопытности», так что вице-губернатору, заметно, сделалось гадко его слушать.
— Что ж, скажи: госпожа Минаева у вас
в труппе и будет здесь играть всю зиму? — спросил он каким-то смешным от внутреннего волнения
тоном.
— Одно, что остается, — начал он медленным
тоном, — напиши ты баронессе письмо, расскажи ей всю твою ужасную домашнюю жизнь и объясни, что господин этот заигрался теперь до того, что из ненависти к тебе начинает мстить твоим родным и что я сделался первой его жертвой… Заступились бы там за меня… Не только что человека, собаки, я думаю, не следует оставлять
в безответственной власти озлобленного и пристрастного тирана. Где ж тут справедливость и правосудие?..
— Все это вздор и со временем поправится, но тут такого рода обстоятельство открывается… — начал князь каким-то протяжным
тоном, — господин этот выведен
в люди и держится теперь решительно по милости своей жены…
А хоть бы и вам, — продолжал Медиокритский вразумляющим
тоном, — скупиться тут нечего, потому что, прямо надобно сказать, голова ваша все равно что
в пасти львиной или на плахе смертной лежит, пока этот человек на своем месте властвовать будет.
Надобно сказать, что вообще
тон и манеры актрисы заметно обнаруживались
в моей героине; но Калиновича это еще более восхищало.
Да и кроме того, если бы даже он немного и глуповат был, зато
в приданое с ним шло две тысячи душ; а это такая порядочная цифра, что я знаю, например, очень хороших людей, которые некогда не устояли против половины… — пошутила Настенька и взглянула на Калиновича; но, заметив, что он еще более нахмурился, сейчас переменила
тон.
— Как сведешь все это
в итог, — продолжал он каким-то озлобленно-насмешливым
тоном, — так выходит далеко не пустяки — жить
в обществе,
в котором так еще шатко развито понятие о чести, о справедливости; жить и действовать
в таком обществе — далеко не вздор!
— Из всего, что я перечислил теперь, вероятно, сотой доли не существует
в здешней губернии; но если б и было что-нибудь подобное, так все мы, председательствующие лица, поставим, конечно, себе
в святую обязанность истребить и уничтожить это с корнем, — заключил он более ядовитым, чем искренним,
тоном и, раскланявшись потом на все стороны, поспешно ушел
в кабинет.
— Я полагаю, — начал он ироническим
тоном, — что помня мои услуги, на первый раз ограничатся тем, что запрячут меня
в какую-нибудь маленькую недворянскую губернию с приличным наставлением, чтоб я служебно и нравственно исправился, ибо, как мне писали оттуда, там возмущены не только действиями моими как чиновника, но и как человека, имеющего беспокойный характер и совершенно лишенного гуманных убеждений… Ха, ха, ха!
— Ничуть не бывало, — продолжал молодой человек прежним деловым
тоном, — преступление
в этом деле тогда бы можно считать совершенным, когда бы сам подряд, обеспеченный этим свидетельством, лопнул: казна, значит, должна была бы дальнейшие работы производить на счет залогов, которых
в действительности не оказалось, и тогда
в самом деле существовало бы фактическое зло, а потому существовало бы и преступление.