Неточные совпадения
— Зачем вы ходите сюда в гостиную? Подите вы вон, сидите вы целый
день в
вашем кабинете и не смейте показывать
вашего скверного носа.
Хотя поток времени унес далеко счастливые
дни моей юности, когда имел я счастие быть
вашим однокашником, и фортуна поставила вас, достойно возвыся, на слишком высокую, сравнительно со мной, ступень мирских почестей, но, питая полную уверенность в неизменность
вашу во всех благородных чувствованиях и зная
вашу полезную, доказанную многими опытами любовь к успехам русской литературы, беру на себя смелость представить на
ваш образованный суд сочинение в повествовательном роде одного молодого человека, воспитанника Московского университета и моего преемника по службе, который желал бы поместить свой труд в одном из петербургских периодических изданий.
— Вам, видно, было очень весело у
ваших новых знакомых; вы обедали там и оставались потом целый
день! — сказала она.
— И вместе с тем позвольте поздравить вас со
днем вашего тезоименитства, — продолжал пристав.
— Служба наша,
ваше сиятельство, была бы приятная, как бы мы сами, становые пристава, были не такие. Предместник мой, как, может быть, и
вашему сиятельству известно, оставил мне не
дела, а ворох сена.
— Не все, батька, дело-то делается ночью; важивала я
вашу братью и
днем. Не ты первой!.. — возразила баба и благополучнейшим манером доставила их на станцию, где встретила их толпа ямщиков.
— Чего доброго,
ваше превосходительство!
Дело мое молодое; по пословице: «Седина в бороду, а бес в ребро». До свиданья,
ваше превосходительство, — говорил он, униженно раскланиваясь.
—
Дело ваше еще не рассмотрено, следовательно, я ничего не знаю и ничего не могу вам сказать, — проговорил он скороговоркой и, быстро повернувшись спиной, ушел в кабинет.
— Стало быть,
дело о Забокове в
вашем столе по производству?
— Я не буду смеяться, а посмотрю на вас, что вы, миротворцы, будете делать, потому что эта
ваша задача — наслаждаться каким-нибудь зернышком добра в куче хлама — у вас чисто придуманная, и на
деле вы никогда ее не исполняете, — отвечал Калинович и отправил записку.
— Я было,
ваше сиятельство, сегодня к вам с моим
делом.
— Славная голова! — продолжал он. — И что за удивительный народ эти англичане, боже ты мой! Простой вот-с, например, машинист и, вдобавок еще, каждый вечер мертвецки пьян бывает; но этакой сметки, я вам говорю, хоть бы у первейшего негоцианта. Однако какое же собственно
ваше, мой милый Яков Васильич,
дело, скажите вы мне.
—
Дело мое,
ваше сиятельство, — начал Калинович, стараясь насильно улыбнуться, — как вы и тогда говорили, что Петербург хорошая для молодых людей школа.
— Все это прекрасно, что вы бывали, и, значит, я не дурно сделал, что возобновил
ваше знакомство; но
дело теперь в том, мой любезнейший… если уж начинать говорить об этом серьезно, то прежде всего мы должны быть совершенно откровенны друг с другом, и я прямо начну с того, что и я, и mademoiselle Полина очень хорошо знаем, что у вас теперь на руках женщина… каким же это образом?.. Сами согласитесь…
— О боже мой, я не сумасшедший, чтоб рассчитывать на
ваши деньги, которых, я знаю, у вас нет! — воскликнул князь. —
Дело должно идти иначе; теперь вопрос только о том: согласны ли вы на мое условие — так хорошо, а не согласны — так тоже хорошо.
— Совершенно другое
дело этот господин, — продолжал князь, — мы его берем, как полунагого и голодного нищего на дороге: он будет всем нам обязан. Не дав вам ничего, он поневоле должен будет взглянуть на многое с закрытыми глазами; и если б даже захотел ограничить вас в чем-нибудь, так на
вашей стороне отнять у него все.
Если уж, наконец, действительно привязанность
ваша к этой девочке в самом
деле так серьезна — черт ее возьми! — дать ей каких-нибудь тысяч пятнадцать серебром, и уж, конечно, вы этим гораздо лучше устроите ее будущность, чем живя с ней и ведя ее к одной только вопиющей бедности.
— Боже ты мой, царь милостивый! Верх ребячества невообразимого! — воскликнул он. — Ну, не видайтесь, пожалуй! Действительно, что тут накупаться на эти бабьи аханья и стоны; оставайтесь у меня, ночуйте, а завтра напишите записку: так и так, мой друг, я жив и здоров, но уезжаю по очень экстренному
делу, которое устроит наше благополучие. А потом, когда женитесь, пошлите деньги — и
делу конец: ларчик, кажется, просто открывался! Я, признаюсь, Яков Васильич, гораздо больше думал о
вашем уме и характере…
— Что
ваша, однако, баронесса, скажите? Я видел ее как-то на
днях и говорил с ней о вас, — начал было князь.
Я чувствую, как сердце
ваше обливается кровью при мысли, что муж
ваш на
днях еще в одном прении напорол такую чепуху, которая окончательно обнаружила всю глубину его умственных неспособностей, и вам вряд ли удастся удержать тот великолепный пост, на котором вам так удобно.
Надобно было иметь нечеловеческое терпенье, чтоб снести подобный щелчок. Первое намерение героя моего было пригласить тут же кого-нибудь из молодых людей в секунданты и послать своему врагу вызов; но
дело в том, что, не будучи вовсе трусом, он в то же время дуэли считал решительно за сумасшествие. Кроме того, что бы ни говорили, а направленное на вас дуло пистолета не безделица — и все это из-за того, что не питает уважение к
вашей особе какой-то господин…
Это вот, например, палата государственных имуществ… это палата финансовая… там юстиция… удел и, наконец,
ваше губернское правление с своими исправниками, городничими — и очень понятно, по самому простому, естественному течению
дел, что никому из всех этих ведомств не понравится, когда другое заедет к нему и начнет умничать…
— Все это прекрасно! Но взгляд
ваш, сами согласитесь, совершенно новый: он решительно из
дела не вытекает.
— Взгляд мой,
ваше превосходительство, полагаю, единственный, который может вытекать из этого
дела, — возразил в свою очередь со всею вежливостью Калинович.
— Сейчас прибыл,
ваше превосходительство, чиновник министра внутренних
дел, надворный советник Куропилов.
— Эх ты, братец ты мой! Словно вострым колом ударил ты меня этим словом! — отозвался он и потом продолжал в раздумье: — Манохинская
ваша гать, выходит,
дело плевое, так надо сказать.
— Не о смете, любезный, тут разговор: я вон ее не видал, да и глядеть не стану… Тьфу мне на нее! — Вот она мне что значит. Не сегодня тоже занимаемся этими
делами; коли я обсчитан, так и
ваш брат обсчитан. Это что говорить! Не о том теперь речь; а что сами мы, подрядчики, глупы стали, — вон оно что!
А то, что прямо было обозначил ему: «Полно, говорю,
ваше сиятельство, барин ты умный, не порти, говорю,
дела, возьми наперед отступного спокойным
делом, да и баста!
— Да ты слушай, братец, какие опосля того стал еще рисунки расписывать — смехоты, да и только! — продолжал Михайло Трофимов тем же ожесточенным голосом. — Ежели теперь, говорит, это
дело за вами пойдет, так чтоб на
вашу комиссию — слышь? — не токмо што, говорит, десятый процент, а чтоб ни копейки не пошло — слышь?
— Успокойтесь, Катерина Ивановна! — говорил он. — Успокойтесь! Даю вам честное слово, что
дело это я кончу на этой же неделе и передам его в судебное место, где гораздо больше будет средств облегчить участь подсудимого; наконец, уверяю вас, употреблю все мои связи… будем ходатайствовать о высочайшем милосердии. Поймите вы меня, что один только царь может спасти и помиловать
вашего отца — клянусь вам!
«По почерку вы узнаете, кто это пишет. Через несколько
дней вы можете увидеть меня на
вашей сцене — и, бога ради, не обнаружьте ни словом, ни взглядом, что вы меня знаете; иначе я не выдержу себя; но если хотите меня видеть, то приезжайте послезавтра в какой-то
ваш глухой переулок, где я остановлюсь в доме Коркина. О, как я хочу сказать вам многое, многое!..
Ваша…»
— «Точно так, говорит,
ваше благородие, было это
дело!»
— Непременно! Строжайшей ответственности, по закону, должны быть подвергнуты. Но главная теперь их опора в свидетельстве: говорят, документ, вами составленный, при прошении
вашем представлен; и ежели бы даже теперь лица, к
делу прикосновенные, оказались от него изъятыми, то правительство должно будет других отыскивать, потому что фальшивый акт существует, и вы все-таки перед законом стоите один его совершитель.
Знаем тоже его не сегодня; может, своими глазами видали, сколько все действия этого человека на интересе основаны: за какие-нибудь тысячи две-три он мало что
ваше там незаконное свидетельство, а все бы
дело вам отдал — берите только да жгите, а мы-де начнем новое, — бывали этакие случаи, по смертоубийствам даже, где уж точно что кровь иногда вопиет на небо; а вы, слава богу, еще не душу человеческую загубили!
— Конечно, что нечего-с! — подтвердил Медиокритский. — Только, откровенно говоря,
ваше сиятельство, — прибавил он после короткого молчания и с какой-то кислой улыбкой, — сколько ни несчастно теперь мое положение, но в это
дело мне даром влопываться невозможно.
— Взор
ваш становится страшен! — говорила ей графиня. И в самом
деле, взгляд Настеньки как бы помутился.
— Я,
ваше превосходительство, — говорил он губернскому предводителю, заклятому врагу Калиновича по
делу князя, — я старше его летами, службой, чином, наконец, потому что он пока еще вчера только испеченный действительный статский, а я генерал-майор государя моего императора, и, как начальнику губернии, я всегда и везде уступлю ему первое место; но если он, во всеуслышание, при общем собрании, говорит, что все мы взяточники, я не могу этого перенесть!
Пускай потешится, пострижет: сам собой отстанет, как руки-то намозолит; а у вас промеж тем шерстка-то опять втихомолку подрастет, да и бока-то будут целы, не помяты!» То и вам, господа генералы и полковники, в
вашем теперешнем
деле я советовал бы козлиного наставления послушать.
—
Ваш губернатор, господа, вообще странный человек; но в
деле князя он поступал решительно как сумасшедший! — сказал он по крайней мере при сотне лиц, которые в ответ ему двусмысленно улыбнулись, но ничего не возразили, и один только толстый магистр, сидевший совершенно у другого столика, прислушавшись к словам молодого человека, довольно дерзко обратился к нему и спросил...
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы? другие ль
девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я
ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
Познал я глас иных желаний, // Познал я новую печаль; // Для первых нет мне упований, // А старой мне печали жаль. // Мечты, мечты! где
ваша сладость? // Где, вечная к ней рифма, младость? // Ужель и вправду наконец // Увял, увял ее венец? // Ужель и впрямь и в самом
деле // Без элегических затей // Весна моих промчалась
дней // (Что я шутя твердил доселе)? // И ей ужель возврата нет? // Ужель мне скоро тридцать лет?
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль
ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги
дни!
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны
ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам будет мукой. // Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать:
ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может быть, на много
дней.
В последнем вкусе туалетом // Заняв
ваш любопытный взгляд, // Я мог бы пред ученым светом // Здесь описать его наряд; // Конечно б, это было смело, // Описывать мое же
дело: // Но панталоны, фрак, жилет, // Всех этих слов на русском нет; // А вижу я, винюсь пред вами, // Что уж и так мой бедный слог // Пестреть гораздо б меньше мог // Иноплеменными словами, // Хоть и заглядывал я встарь // В Академический Словарь.