Неточные совпадения
Приехав неизвестно как и зачем в уездный городишко, сначала чуть
было не умерла с голоду, потом попала в больницу, куда придя Петр Михайлыч и
увидев больную незнакомую даму, по обыкновению разговорился с ней; и так как в этот год овдовел, то взял ее к себе ходить за маленькой Настенькой.
Прежде молодая девушка готова
была бежать с бедным, но благородным Вольдемаром; нынче побегов нет уж больше, но зато автор с растерзанным сердцем
видел десятки примеров, как семнадцатилетняя девушка употребляла все кокетство, чтоб поймать богатого старика.
— Вот тебе и раз! Экая ты, Настенька, смелая на приговоры! Я не
вижу тут ничего глупого. Он
будет жить в городе и хочет познакомиться со всеми.
В двенадцать часов Калинович, переодевшись из мундира в черный фрак, в черный атласный шарф и черный бархатный жилет и надев сверх всего новое пальто, вышел, чтоб отправиться делать визиты, но,
увидев присланный ему экипаж, попятился назад: лошадь, о которой Петр Михайлыч так лестно отзывался, конечно,
была, благодаря неусыпному вниманию Палагеи Евграфовны, очень раскормленная; но огромная, жирная голова, отвислые уши, толстые, мохнатые ноги ясно свидетельствовали о ее солидном возрасте, сырой комплекции и кротком нраве.
«Это звери, а не люди!» — проговорил он, садясь на дрожки, и решился
было не знакомиться ни с кем более из чиновников; но, рассудив, что для парадного визита к генеральше
было еще довольно рано, и
увидев на ближайшем доме почтовую вывеску, велел подвезти себя к выходившему на улицу крылечку.
— Совершенно без боку — ужасно! — подтвердила Настенька, — и вообразите, у них бывают балы, на которых и я имела счастье
быть один раз; и она с этакой наружностью и в бальном платье — невозможно
видеть равнодушно.
— Кушать готово! — перебил Петр Михайлыч,
увидев, что на стол уже поставлена миска. — А вы и перед обедом водочки не
выпьете? — отнесся он к Калиновичу.
— Да, — продолжал Калинович, подумав, — он
был очень умный человек и с неподдельно страстной натурой, но только в известной колее. В том, что он писал, он
был очень силен, зато уж дальше этого ничего не
видел.
Соскучившись развлекаться изучением города, он почти каждый день обедал у Годневых и оставался обыкновенно там до поздней ночи, как в единственном уголку, где радушно его приняли и где все-таки он
видел человечески развитых людей; а может
быть, к тому стала привлекать его и другая, более существенная причина; но во всяком случае, проводя таким образом вечера, молодой человек отдал приличное внимание и службе; каждое утро он проводил в училище, где, как выражался математик Лебедев, успел уж показать когти: первым его распоряжением
было — уволить Терку, и на место его
был нанят молодцеватый вахмистр.
Когда тот пришел прощаться, старик, кажется, приготовлялся
было сделать ему строгое внушение, но,
увидев печальную фигуру своего любимца, вместо всякого наставления спросил,
есть ли у него деньги на дорогу.
— Зло
есть во всех, — возражал ей запальчиво Петр Михайлыч, — только мы у других
видим сучок в глазу, а у себя бревна не замечаем.
Невдолге после описанных мною сцен Калиновичу принесли с почты объявление о страховом письме и о посылке на его имя. Всегда спокойный и ровный во всех своих поступках, он пришел на этот раз в сильное волнение: тотчас же пошел скорыми шагами на почту и начал что
есть силы звонить в колокольчик. Почтмейстер отворил, по обыкновению, двери сам; но,
увидев молодого смотрителя, очень сухо спросил своим мрачным голосом...
Видимо, что это
был для моего героя один из тех жизненных щелчков, которые сразу рушат и ломают у молодости дорогие надежды, отнимают силу воли, силу к деятельности, веру в самого себя и делают потом человека тряпкою, дрянью, который
видит впереди только необходимость жить, а зачем и для чего, сам того не знает.
— Так неужели еще мало вас любят? Не грех ли вам, Калинович, это говорить, когда нет минуты, чтоб не думали о вас; когда все радости, все счастье в том, чтоб
видеть вас, когда хотели бы
быть первой красавицей в мире, чтоб нравиться вам, — а все еще вас мало любят! Неблагодарный вы человек после этого!
— Он
видит это потому, что любит тебя и желает, чтоб все твои поступки
были поступками благовоспитанной девицы, — возразил Петр Михайлыч.
— А, Яков Васильич! — воскликнул Петр Михайлыч. — Наконец-то мы вас
видим! А все эта шпилька, Настасья Петровна… Не верьте, сударь ей, не слушайте: вы можете и должны
быть литератором.
— Ничего покуда не знаю-с. Выставляйте наперед шампанское, а там
увидим, что
будет, — отвечал старик комическим тоном.
— А я так думал и ожидал, — подхватил Петр Михайлыч. — Стало
быть, у меня, у старого словесника,
есть тоже кой-какое пониманье. Я как прослушал, так и
вижу, что хорошо!
— Однако позвольте взглянуть, как там напечатано, — сказал Калинович и, взяв книжку журнала, хотел
было читать, но остановился… — Нет, не могу, — проговорил он, опять берясь за голову, — какое сильное, однако, чувство,
видеть свое произведение в печати… читать даже не могу!
— Не знаю, — прибавила она, — я
видела его раза два; лицо совершенно как у иезуита. Не нравится он мне; должно
быть, очень хитрый.
Все это Калинович, при его уме и проницательности, казалось бы, должен
был сейчас же
увидеть и понять, но он ничего подобного даже не заметил.
Созерцание его
было, впрочем, неприятно прервано, когда он случайно взглянул на одно из окон, у которого
увидел сидевшую Настеньку и смотревшую на него по-прежнему нежно и страстно.
Калинович вспыхнул от удовольствия: жить целый месяц около княжны,
видеть ее каждый день — это
было выше всех его ожиданий.
— Почему ж? — спросил Калинович, более занятый своей лошадью, в которой
видел желание идти в галоп, и не подозревая, что сам
был тому причиной, потому что, желая сидеть крепче, немилосердно давил ей бока ногами.
Княгиня, княжна и Полина уставили на певца свои лорнеты. М-r ле Гран вставил в глаз стеклышко: всем хотелось
видеть, каков он собой. Оказалось, что это
был белокурый парень с большими голубыми глазами, но и только.
Сначала они вышли в ржаное поле, миновав которое, прошли луга, прошли потом и перелесок, так что от усадьбы очутились верстах в трех. Сверх обыкновения князь
был молчалив и только по временам показывал на какой-нибудь открывавшийся вид и хвалил его. Калинович соглашался с ним, думая, впрочем, совершенно о другом и почти не
видя никакого вида. Перейдя через один овражек, князь вдруг остановился, подумал немного и обратился к Калиновичу...
— Поклянись мне, Жак, — начала она, глотая слезы, — поклянись над гробом матушки, что ты
будешь любить меня вечно, что я
буду твоей женой, другом. Иначе мать меня не простит… Я третью ночь
вижу ее во сне: она мучится за меня!
— Схожу-с! — повторил капитан и, не желая возвращаться к брату, чтоб не встретиться там впредь до объяснения с своим врагом, остался у Лебедева вечер. Тот
было показывал ему свое любимое ружье, заставляя его заглядывать в дуло и говоря: «Посмотрите, как оно, шельма, расстрелялось!» И капитан смотрел, ничего, однако, не
видя и не понимая.
Во все время Калинович не проговорил ни слова; но выражение лица его
было чисто мученическое: обернувшись назад, он все еще
видел в окне бледную и печальную Настеньку.
— Я знаю еще больше, — продолжал Калинович, — знаю, что вам тяжело и очень тяжело жить на свете, хотя, может
быть, вы целые дни смеетесь и улыбаетесь. На днях еще
видел я девушку, которую бросил любимый человек и которую укоряют за это родные, презрели в обществе, но все-таки она счастливее вас, потому что ей не за что себя нравственно презирать.
У Калиновича тоже немного сердце замерло; подражая другим, он протер запотевшее стекло и начал
было смотреть в него; но
увидел только куда-то бесконечно идущее поле, покрытое криворослым мелким ельником; а когда пошли мелькать вагоны, так и того стало не видать.
— Эти два чугунные-то воина, надо полагать, из пистолетов палят! — объяснял
было ему извозчик насчет Барклай де Толли и Кутузова, но Калинович уже не слыхал этого. От скопившихся пешеходов и экипажей около Морской у него начинала кружиться голова, а когда выехали на площадь и он
увидел Зимний дворец, то решительно замер: его поразило это огромное и великолепное здание.
Калинович вошел. Единственная стеариновая свечка, горевшая перед зеркалом, слабо освещала комнату. Гардины на окнах
были спущены, и, кроме того, на них стояли небольшие ширмочки, которые решительно не давали никакой возможности
видеть с улицы то, что происходило внутри. Над маленьким роялино висела гравюра совершенно гологрудой женщины. Мебель
была мягкая. Бархатом обитый диван, казалось Калиновичу, так и манил присесть на него с хорошенькой женщиной.
— Да,
вижу, приехал… — произнесла она, кидая лукавый взгляд; потом, помолчав немного, начала
напевать довольно приятным голосом...
Калинович не утерпел и вошел, но невольно попятился назад. Небольшая комната
была завалена книгами, тетрадями и корректурами; воздух
был удушлив и пропитан лекарствами. Зыков, в поношенном халате, лежал на истертом и полинялом диване. Вместо полного сил и здоровья юноши, каким когда-то знал его Калинович в университете, он
увидел перед собою скорее скелет, чем живого человека.
— Где же, однако, ты
был, жил, что делал? Рассказывай все!
Видишь, мне говорить трудно! — продолжал больной.
— Не знаю-с, какой это нужен голос и рост; может
быть, какой-нибудь фельдфебельский или тамбурмажорский; но если я
вижу перед собой человека, который в равносильном душевном настроении с Гамлетом, я смело заключаю, что это великий человек и актер! — возразил уж с некоторою досадою Белавин и опустился в кресло.
— Вы говорите: «Завлекали»! Кто же в наше время решится
быть Ловеласом; что ли? — возразил Калинович. — Но хоть бы теперь, я сам
был тоже увлечен и не скрывал этого, но потом уяснил самому себе степень собственного чувства и
вижу, что нет…
Не надейся
быть ни женой моей, ни
видеть даже меня, потому что я решился доканывать себя в этом отвратительном Петербурге; но все-таки люби меня и пиши ко мне.
— Этого не смейте теперь и говорить. Теперь вы должны
быть счастливы и должны
быть таким же франтом, как я в первый раз вас
увидела — я этого требую! — возразила Настенька и, напившись чаю, опять села около Калиновича. — Ну-с, извольте мне рассказывать, как вы жили без меня в Петербурге: изменяли мне или нет?
— Я еще почти не видала Петербурга и могу сказать только, что зодчество, или, собственно, скульптура — одно, что поразило меня, потому что в других местах России… я не знаю, если это и
есть, то так мало, что вы этого не
увидите; но здесь чувствуется, что существует это искусство, это бросается в глаза. Эти лошади на мосту, сфинксы, на домах статуи…
Князь очень хорошо
видел, что дело с невестой
было покончено; но ему хотелось еще кой-чего достигнуть.
— Если еще раз я
увижу ее, кончено! Я не в состоянии
буду ничего предпринять… Наконец, этот Белавин… — проговорил он.
А коли бы теперь вам доложить, какие у них из этого с маменькой неудовольствия
были, так только одна царица небесная все это
видела, понимала и судила…
— Что ваша, однако, баронесса, скажите? Я
видел ее как-то на днях и говорил с ней о вас, — начал
было князь.
Герой мой, проговоривший с своею дамою не более десяти слов,
был именно под влиянием этой мысли: он,
видя себя собратом этого общества, не без удовольствия помышлял, что еще месяца три назад только заглядывал с улицы и
видел в окна мелькающими эти восхитительные женские головки и высокоприличные фигуры мужчин.
Приятность этих ощущений в нем
была, однако, уничтожена мгновенно, когда он взглянул в один из углов залы и
увидел господина с бородой, стоявшего по-прежнему у колонны, и около него — Белавина.
— А что слухи? По всему, что я
видел и слышал, так человек должен
быть бесподобный и строгих правил, — отвечал архитектор.
Теперь вот рекрутское присутствие открыло уже свои действия, и не угодно ли
будет полюбопытствовать: целые вороха вот тут, на столе, вы
увидите просьб от казенных мужиков на разного рода злоупотребления ихнего начальства, и в то же время ничего невозможно сделать, а самому себе повредить можно; теперь вот с неделю, как приехал флигель-адъютант, непосредственный всего этого наблюдатель, и, как я уже слышал, третий день совершенно поселился в доме господина управляющего и изволит там с его супругой, что ли, заниматься музыкой.
При первом свидании
было несколько странно
видеть этих двух старых товарищей: один
был только что не генерал, сидел в великолепном кабинете, на сафьяне и коврах, в бархатном халате; другой почтительно стоял перед ним в потертом вицмундире, в уродливых выростковых сапогах и с своим обычно печальным лицом, в тонких чертах которого все еще виднелось присутствие доброй и серьезной мысли.