Желудки казенных студентов, кажется, первые изъявили на эту мысль свое полное согласие и подстрекнули своих владельцев объявить, наконец, протестацию эконому, начавшему их кормить
только что не осиновыми дровами, поджаренными на воде. Ферапонтов сначала было не принимал никакого участия в этом; но в решительную минуту, когда за одним из обедов начался заранее условленный шум и когда эконом начал было кричать: «Не будет вам другой говядины. Едите и такую… Вот она, тут, на столе стоит… Что вы с ней сделаете?»
— А на-те вот, посмотрите… полюбуйтесь, — отвечал тот и вынул из портфеля журналы Приказа, разорванные на несколько клочков. — Ей-богу, служить с ним невозможно! — продолжал старик,
только что не плача. — Прямо говорит: «Мошенники вы, взяточники!.. Кто, говорит, какой мерзавец писал доклад?» — «Помилуйте, говорю, писал сам бухгалтер». — «На гауптвахту, говорит, его; уморю его там». На гауптвахту велел вам идти на три дня. Ступайте.
Неточные совпадения
Он вообще с канцелярией никогда
не вступал ни в какого рода посторонние разговоры и был строг: в особенности почти
что гонению с его стороны подвергались молодые, недоучившиеся дворяне, поступившие на службу так
только, чтобы вилять от нее хвостом.
— Кабы старались, так бы
не то и было, — возражал ему снова бухгалтер. — Мать-то, этта, приезжала и почесть
что в ногах валялась и плакала: последнюю после отца шубенку в три листика проиграли!.. Еще дворянин! Точно зараза какая…
только других портите и развращаете.
В какой вицмундирчик: сшитый
не только что из толстого, но даже разноцветного сукна, так
что туловище у него приходилось темносинее, а рукава голубые.
Как теперь помню я его неуклюже-добродушную фигуру, когда он становился у кафедры наблюдать за нашим поведением, повторяя изредка: «Пожалуйста, перестаньте, право, придут!» В черновую книгу он никогда никого
не записывал, и
только когда какой-нибудь шалун начинал очень уж беситься, он подходил к нему, самолично схватывал его за волосы, стягивал их так,
что у того кровью наливались глаза, и молча сажал на свое место, потом снова становился у кафедры и погружался в ему
только известные мысли.
— И
только святая обязанность, — продолжал директор, — которую мы, присягая крестом и евангелием, приняли на себя (при этих словах он указал на образ)… обязанность! — повторил он с ударением. — Исправлять вашу нравственность, а
не губить вас, заставляет нас предполагать,
что большая часть из вас были вовлечены в это преступление неумышленно, а потому хотим
только наказать зачинщиков. Извольте выдавать их.
Иосаф механически повернул и все еще хорошенько
не мог понять,
что это значит. На улицах между тем царствовала совершенная тишина. Неторопливо и в каком-то молчании прошли все до самой церкви. Перед домом священника Охоботов взялся вызвать его и действительно через несколько минут вышел со священником, который
только мотал от удивления головой.
Чтобы
не встревожить Эмилию, он объяснил ей
только то,
что просьбу он подал и деньги представил.
Не столько, кажется, скупец, сколько человек мнительный, он давно уже купил себе этот старый домишко и с тех пор поправки свои в нем ограничил
только тем,
что поставил по крайней мере до шести подпорок в своей обитаемой комнате, и то единственно из опасения, чтобы в ней
не обвалился потолок и
не придавил его.
О женитьбе, так как сама старушка никогда
не намекала на это, он
не смел, кажется, и подумать и даже обыкновенную легкую помещичью любовь
не позволил себе завести у себя дома, а устроил это в уездном городке, верст за тридцать от Гаврилкова, с величайшею таинственностью и платя огромные деньги, чтобы
только как-нибудь это
не огласилось и,
чего боже сохрани,
не дошло до maman!
Ни с кем почти из соседей
не поддерживая тесного знакомства и
только слегка еще оставляя заведенную старухою в домашней жизни роскошь, он то и дело
что хозяйничал: распространял усилением барщины хлебопашество, скупал с аукциона небольшие сиротские именья, вступал в сподручные к его деревням подряды, и все это он совершал как-то необыкновенно тихо, спокойно и даже несколько задумчиво, как будто бы он вовсе ничего и
не делал, а все это само ему плыло в руки.
Иосаф отыскал свою фуражку и пальтишко. Выйдя на крылечко, он нашел,
что Михайло стоял уже тут на своей паре и
только на этот раз далеко был
не так разговорчив, как прежде. Иосаф, несмотря на свою скромность, даже посмеялся ему...
Я почесал
только в голове и, велев закладывать лошадь, дал себе решительное слово окончательно объясниться с этим господином, потому
что не проходило почти недели, чтобы мы с ним
не сталкивались самым неприятным образом.
Что можно, наконец, написать к графу Араксину, который, если
только он хотя сколько-нибудь великодушный человек,
не станет, вероятно, искать своих денег.
Он был вольноотпущенный дворовый человек; в нежной юности обучался музыке, потом служил камердинером, знал грамоте, почитывал, сколько я мог заметить, кое-какие книжонки и, живя теперь, как многие живут на Руси, без гроша наличного, без постоянного занятия, питался
только что не манной небесной.
— Эх вы, рыболовы! — говорил между тем Костяков, поправляя свои удочки и поглядывая по временам злобно на Александра, — куда вам рыбу ловить! ловили бы вы мышей, сидя там у себя, на диване; а то рыбу ловить! Где уж ловить, коли из рук ушла? чуть во рту не была,
только что не жареная! Диво еще, как у вас с тарелки не уходит!
Адмиральша, Сусанна и майор перешли в квартиру Миропы Дмитриевны и разместились там, как всегда это бывает в минуты катастроф, кто куда попал: адмиральша очутилась сидящей рядом с майором на диване и
только что не склонившею голову на его плечо, а Сусанне, севшей вдали от них и бывшей, разумеется, бог знает до чего расстроенною, вдруг почему-то кинулись в глаза чистота, порядок и даже щеголеватость убранства маленьких комнат Миропы Дмитриевны: в зальце, например, круглый стол, на котором она обыкновенно угощала карабинерных офицеров чаем, был покрыт чистой коломянковой салфеткой; а про гостиную и говорить нечего: не говоря о разных красивых безделушках, о швейном столике с всевозможными принадлежностями, там виднелось литографическое и разрисованное красками изображение Маврокордато [Маврокордато Александр (1791—1865) — греческий патриот, организатор восстания в Миссолонги (1821).], греческого полководца, скачущего на коне и с рубящей наотмашь саблей.
Неточные совпадения
Так он писал темно и вяло // (
Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало //
Не вижу я; да
что нам в том?) // И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, // На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но
только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно, ждет уж нас».
— Да
что ж, барин, делать, время-то такое; кнута
не видишь, такая потьма! — Сказавши это, он так покосил бричку,
что Чичиков принужден был держаться обеими руками. Тут
только заметил он,
что Селифан подгулял.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались
только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши,
что это бес, а
не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Все поиски, произведенные чиновниками, открыли им
только то,
что они наверное никак
не знают,
что такое Чичиков, а
что, однако же, Чичиков что-нибудь да должен быть непременно.
Они так полюбили его,
что он
не видел средств, как вырваться из города;
только и слышал он: «Ну, недельку, еще одну недельку поживите с нами, Павел Иванович!» — словом, он был носим, как говорится, на руках.