Неточные совпадения
—
Есть и нынче, только дороги. Нынче, впрочем, все вздорожало. Вот хоть бы
взять с поваров: я платил в английском клубе за выучку повара по триста рублей в год; за три года ведь это девятьсот рублей.
— Что мне делать, как мне
быть? — рассуждал он как бы сам с собою. — К несчастью, они и собой-то хуже той, но ведь я отец: у меня сердце равно лежит ко всем. Вы теперь еще не понимаете, Сергей Петрович, этих чувств, а вот
возьмем с примера: пять пальцев на руке; который ни тронь — все больно. Жаль мне Пашет и Анет, — а они предобрые, да что делать — родная мать! Вы извините меня: может
быть, я вас обеспокоил.
Возвратясь в свой нумер, Хозаров тотчас же оделся,
взял с собой почтовой бумаги, сургуч, печать и отправился в кофейную, где в самой отдаленной комнате сочинил предложение, которое мы прочтем впоследствии. Письмо
было отправлено с чудным малым, которому поручено
было назваться крепостным камердинером и просить ответа; а если что
будут спрашивать, то ни себя, ни барина не ударить лицом в грязь.
— Конечно, но, знаете, он, как я мог заметить, должен
быть ужасный провинциал: пожалуй, потребует залога, а где его вдруг
возьмем? У меня
есть и чистое имение, да в неделю его не заложишь.
— Да-с, я вам окажу, что для этой женщины нет слов на языке, чтобы выразить все ее добродетели: мало того, что отсчитала чистыми деньгами тысячу рублей; я бы, без сомнения, и этим удовлетворился, и это
было бы для меня величайшее одолжение, так нет, этого мало: принесла еще вещи, говорит: «
Возьмите и достаньте себе денег под них; это, я полагаю, говорит, самое лучшее употребление, какое только может женщина сделать из своего украшения».
— И говорить нечего, она выше всяких слов! Но постойте, я никогда и нигде не позволял себе забывать людей, сделавших мне какое-либо одолжение: сегодняшнее же первое мое дело
будет хоть часть заплатить моей Татьяне Ивановне, и потому не угодно ли вам
взять покуда полтораста рублей! — сказал Хозаров. — Примите, почтеннейшая, с моею искреннею благодарностью, — продолжал он, подавая хозяйке пачку ассигнаций, и затем первоначально сжал ее руку, а потом поцеловал в щеку.
— Итак, почтеннейшая, первоначально отправляйтесь и
возьмите, сколько по вашему соображению нужно
будет, вина и извольте готовить чай, а я между тем пойду сзывать братию, и вот еще «стати: свечей
возьмите побольше, чтобы освещение
было приличное, я терпеть не моту темноты.
— Схожу… ничего, схожу… и посмотрю, что там такое, — говорил Ферапонт Григорьич. — Этакие, подумаешь, на свете
есть ухарские головы! Вчера без копейки
был, а сегодня вечер дает, и бог его знает где
взял: может
быть, кого-нибудь ограбил?..
Посмеявшись и пошутив таким образом с своими belles-soeurs, Хозаров начал заниматься с невестою и вступил во все права жениха. Первоначально он увел ее в залу и,
взяв за талию, начал с нею ходить взад и вперед по комнате. Разговор между ними
был следующий...
— Сергей Петрович, посмотрите, какие у него маленькие глазки — и какие он славные песни
поет, — прибавила она,
взяв кота на руки и поднося его к Хозарову, который сначала погладил кота, а потом
взял его за усы и потихоньку потянул.
— О, черт
возьми! Опять это не ее дело! Состояние твое — и кончено… Что же, мы так целый век и
будем на маменькиных помочах ходить? Ну, у нас
будут дети, тебе захочется в театр, в собрание, вздумается сделать вечер: каждый раз ходить и кланяться: «Маменька, сделайте милость, одолжите полтинничек!» Фу, черт
возьми! Да из-за чего же? Из-за своего состояния! Ты, Мари, еще молода; ты, может
быть, этого не понимаешь, а это
будет не жизнь, а какая-то адская мука.
Весьма естественно, что я, желая жить самостоятельным семьянином, требовал, чтобы Мари
взяла от матери принадлежащее ей имение, потому что желал бы и в усадьбе сделать некоторые улучшения и прикупить бы к ней что-нибудь, соображаясь с местностью; не тут-то
было: с первых моих слов начались слезы, истерика, после которых мы не смеем и заикнуться об этом сказать маменьке, которой, конечно, весьма приятно иметь в своих руках подобный лакомый кусок.
— Знаете ли, Сергей Петрович, что бы я сделала на месте вашей жены? — перебила Варвара Александровна. — Я бы
взяла, даже потребовала бы свое состояние от матери и отдала бы его вам; но уважать бы вас не стала; и даже, может
быть, разлюбила бы…
Несколько минут Сергей Петрович простоял, как полоумный, потом,
взяв шляпу, вышел из кабинета, прошел залу, лакейскую и очутился на крыльце, а вслед за тем, сев на извозчика, велел себя везти домой, куда он возвратился, как и надо
было ожидать, сильно взбешенный: разругал отпиравшую ему двери горничную, опрокинул стоявший немного не на месте стул и, войдя в свой кабинет, первоначально лег вниз лицом на диван, а потом встал и принялся писать записку к Варваре Александровне, которая начиналась следующим образом: «Я не позволю вам смеяться над собою, у меня
есть документ — ваша записка, которою вы назначаете мне на бульваре свидание и которую я сейчас же отправлю к вашему мужу, если вы…» Здесь он остановился, потому что в комнате появилась, другой его друг, Татьяна Ивановна.
Неточные совпадения
Да, может
быть, боязни тайной, // Чтоб муж иль свет не угадал // Проказы, слабости случайной… // Всего, что мой Онегин знал… // Надежды нет! Он уезжает, // Свое безумство проклинает — // И, в нем глубоко погружен, // От света вновь отрекся он. // И в молчаливом кабинете // Ему припомнилась пора, // Когда жестокая хандра // За ним гналася в шумном свете, // Поймала, за ворот
взяла // И в темный угол заперла.
Он
был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как бы то ни
было, человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как бы совершенно чужой, за дрянь
взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел, что Собакевич все еще стоял на крыльце и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.
Купец, который на рысаке
был помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов
было такое, что Алексей Иванович «хоть оно и
возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
— А ей-богу, так! Ведь у меня что год, то бегают. Народ-то больно прожорлив, от праздности завел привычку трескать, а у меня
есть и самому нечего… А уж я бы за них что ни дай
взял бы. Так посоветуйте вашему приятелю-то: отыщись ведь только десяток, так вот уж у него славная деньга. Ведь ревизская душа стóит в пятистах рублях.
Попов, дворовый человек, должен
быть грамотей: ножа, я чай, не
взял в руки, а проворовался благородным образом.