Неточные совпадения
Фаэтон между тем быстро подкатил к бульвару Чистые Пруды, и Егор Егорыч крикнул кучеру: «Поезжай по левой стороне!», а велев свернуть близ почтамта в переулок и остановиться у небольшой церкви Феодора Стратилата, он предложил Сусанне выйти из экипажа, причем самым почтительнейшим образом высадил ее и попросил следовать за собой внутрь двора, где и находился храм Архангела Гавриила, который действительно своими колоннами, выступами, вазами, стоявшими у подножия верхнего яруса, напоминал скорее башню, чем православную церковь, — на куполе его, впрочем, высился крест; наружные стены храма были покрыты лепными изображениями
с таковыми же лепными надписями на славянском языке:
с западной стороны, например, под щитом, изображающим благовещение, значилось: «Дом мой — дом молитвы»; над дверями храма вокруг спасителева венца виднелось: «Аз есмь путь и истина и живот»; около дверей, ведущих в храм, шли надписи: «Господи, возлюблю благолепие дому
твоего и место селения славы твоея».
«Аз же множеством милости твоея вниду в дом
твой, поклонюся храму святому
твоему во страсе
твоем»; на паперти надписи гласили
с левой стороны: «Путь заповедей
твоих текох, егда расширил еси сердце мое»;
с правой: «Законоположи мне, господи, путь оправданий
твоих и взыщи их вину».
Так и ты и вси
твои падут
с тобой».
— Я не понимаю тебя! Неужели ты этими словами оплакиваешь смерть Людмилы или жены
твоей! — проговорила она
с легким укором и вместе
с тем смотря жгучим и ревнивым взором на Ченцова.
— Как кажется!.. — отозвалась Катрин, потупляясь несколько. — Изволь, мы поедем; но вот мое условие: веселись ты в Москве, как тебе угодно, только и я
с тобою буду участвовать во всех
твоих развлечениях.
— Ты там как знаешь будь, — перебил его строго Тулузов, — а мы вот повидаем
твоего отца, который поумнее тебя, и
с тем рассудим, как лучше распорядиться.
— Знаешь, я, еще мальчиком бывши, видел ее. Она приезжала
с Марфиным к нам в церковь, и помню, что чудо как хороша была тогда собой! Жена
твоя, например, тоже прелестна, но за последнее время она очень изменилась…
— Вот видишь, как я угадал
твое желание! — произнес опять-таки
с своей горькой улыбкой Лябьев, хотя, правду говоря, он пригласил Углакова вовсе не для удовольствия того, но дабы на первых порах спрятаться, так сказать, за него от откровенных объяснений
с женой касательно не дома проведенной ночи; хотя Муза при такого рода объяснениях всегда была очень кротка, но эта-то покорность жены еще более терзала Лябьева, чем терзал бы его гнев ее.
— Это — переложенное в поэму апокрифическое предание о разбойнике, который попросил деву Марию, шедшую в Египет
с Иосифом и предвечным младенцем, дать каплю молока своего его умирающему
с голоду ребенку. Дева Мария покормила ребенка, который впоследствии, сделавшись, подобно отцу своему, разбойником, был распят вместе со Христом на Голгофе и, умирая, произнес к собрату своему по млеку: «Помяни мя, господи, егда приидеши во царствие
твое!»
— Э, зови меня, как хочешь!
Твоя брань ни у кого на вороту не повиснет… Я людей не убивала, в карты и на разные плутни не обыгрывала, а что насчет баломута ты говоришь, так это ты, душенька, не ври, ты его подкладывал Лябьеву: это еще и прежде замечали за тобой. Аркаша, я знаю, что не делал этого, да ты-то хотел его руками жар загребать. Разве ты не играл
с ним в половине, одно скажи!
— Принимая какое-нибудь бремя на себя, надобно сообразить, достанет ли в нас силы нести его, и почти безошибочно можно сказать, что нет, не достанет, и что скорее оно придавит и уморит нас, как это случилось
с Людмилой Николаевной,
с которой я не допущу тебя нести общую участь, и
с настоящей минуты прошу тебя идти туда, куда влекут
твои пожеланья…
— Молись и вместе
с тем призови в помощь к молитве разум
твой! Сейчас ты очень разумную вещь сказала, что Углаков тебе не пара и не стоит
твоей любви; ты женщина серьезно-мыслящая, а он — ветреный и увлекающийся мальчишка.
— Что же ты, — возражала ему Миропа Дмитриевна тихим и вместе
с тем ядовитым голосом, — думаешь, что я куда-нибудь растранжириваю
твое великое жалованье? Так, пожалуйста, не давай мне ничего и распоряжайся хозяйством сам.
— Ну, ты еще погоди, что тебе будет за это исполнение
твое! — продолжала
с той же досадой Миропа Дмитриевна.
— Но
твой противник,
с которым ты дрался, из какой был корпорации?
Черт
с тобой; не смей писать мне, ни являться ко мне, чему ты, конечно, будешь очень рад, находясь, вероятно, целые дни в объятиях
твоей мерзавки!
Да внидет в
твой чертог светлейший
И пребывает в нем
с тобой!
— Нет,
твое предположение — вздор! — отвергнул
с решительностью Лябьев.
— Почему же боже сохрани? — возразила Муза Николаевна. — Неужели в самом деле ты думаешь в двадцать восемь лет жить в этой глуши одна, ходить только на могилу мужа
твоего? Ты
с ума сойдешь, если будешь вести такую жизнь.
— Еще бы тебе не видеть и не слышать, когда ты только об этом и думаешь! Но вот что, мое сокровище: я не оставлю тебя здесь и увезу
с собой в Москву; ты здесь окружена только тем, чего уж нельзя возвратить, а того, что ты желаешь видеть, нет около тебя. Кроме того, последнее
твое видение может и сбыться: Терхов в самом деле может умереть от тоски! — решилась уж немножко припугнуть сестру Муза Николаевна.
Неточные совпадения
Как грустно мне
твое явленье, // Весна, весна! пора любви! // Какое томное волненье // В моей душе, в моей крови! //
С каким тяжелым умиленьем // Я наслаждаюсь дуновеньем // В лицо мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей кажется темно?
Татьяна, милая Татьяна! //
С тобой теперь я слезы лью; // Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде // Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, // Ты негу жизни узнаешь, // Ты пьешь волшебный яд желаний, // Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед тобой //
Твой искуситель роковой.
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил //
Твое задумчивое пенье? // Кого
твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто
с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя, был глуп и нем.
Она зари не замечает, // Сидит
с поникшею главой // И на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит на подносе чай. // «Пора, дитя мое, вставай: // Да ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж как боялась я! // Да, слава Богу, ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо
твое как маков цвет». —
Так, полдень мой настал, и нужно // Мне в том сознаться, вижу я. // Но так и быть: простимся дружно, // О юность легкая моя! // Благодарю за наслажденья, // За грусть, за милые мученья, // За шум, за бури, за пиры, // За все, за все
твои дары; // Благодарю тебя. Тобою, // Среди тревог и в тишине, // Я насладился… и вполне; // Довольно!
С ясною душою // Пускаюсь ныне в новый путь // От жизни прошлой отдохнуть.