— Греки играли в кости, но более любимая их забава
была игра коттабос; она представляла не что иное, как весы, к коромыслу которых на обоих концах были привешены маленькие чашечки; под чашечки эти ставили маленькие металлические фигурки. Искусство в этой игре состояло в том, чтобы играющий из кубка сумел плеснуть в одну из чашечек так, чтобы она, опускаясь, ударилась об голову стоящей под ней фигурки, а потом плеснуть в другую чашечку, чтобы та пересилила прежнюю и ударилась сама в голову своей фигурки.
Неточные совпадения
В сущности, все три сестры имели одно общее семейное сходство; все они, если можно так выразиться,
были как бы не от мира сего: Муза воздыхала о звуках, и не о тех, которые раздавались в ее
игре и
игре других, а о каких-то неведомых, далеких и когда-то ею слышанных.
Игра между партнерами началась и продолжалась в том же духе. Ченцов
пил вино и ставил без всякого расчета карты; а Крапчик играл с еще более усиленным вниманием и в результате выиграл тысяч десять.
Непривычка к творчеству чувствовалась сильно в этих упражнениях юной музыкантши, но, тем не менее, за нею нельзя
было не признать талантливой изобретательности, некоторой силы чувства и приятности в самой манере
игры: с восторженным выражением в своем продолговатом личике и с разгоревшимися глазками, Муза, видимо,
была поглощена своим творчеством.
«Наш хороший знакомый»
был не кто иной, как Лябьев, о котором я упоминал и который, сверх
игры в четыре руки с Музой, успел с ней дойти и до генерал-баса.
Когда молодой человек, отпущенный, наконец, старым камердинером, вошел в залу, его с оника встретила Муза, что
было и не мудрено, потому что она целые дни проводила в зале под предлогом якобы
игры на фортепьяно, на котором, впрочем, играла немного и все больше смотрела в окно, из которого далеко
было видно, кто едет по дороге к Кузьмищеву.
Затем в самой
игре не произошло ничего особенного, кроме разве того, что Лябьев всех обыграл, что, впрочем, и сделать ему
было очень нетрудно, потому что Егор Егорыч кидал карты почти механически и все взглядывал беспрестанно на Сусанну; Сверстов, как и всегда это
было, плел лапти; что же касается до gnadige Frau, то она хоть и боролась довольно искусно с молодым человеком, но все-таки
была им побеждена.
С отъездом Музы в кузьмищевском доме воцарилась почти полная тишина:
игры на фортепьяно больше не слышно
было; по вечерам не устраивалось ни карт, ни бесед в гостиной, что, может
быть, происходило оттого, что в последнее время Егор Егорыч, вследствие ли болезни или потому, что размышлял о чем-нибудь важном для него, не выходил из своей комнаты и оставался в совершенном уединении.
Вообще gnadige Frau с самой проповеди отца Василия, которую он сказал на свадьбе Егора Егорыча, потом, помня, как он приятно и стройно
пел под ее
игру на фортепьяно после их трапезы любви масонские песни, и, наконец, побеседовав с ним неоднократно о догматах их общего учения, стала питать большое уважение к этому русскому попу.
Игра, которую оба партнера вели между собою,
была, как читатель уже знает, не совсем обыкновенная.
Феодосий Гаврилыч внимательно вскидывал свой шарик и старался поймать его, — у него глаза даже
были налиты кровью. Янгуржеев же совершал
игру почти шутя, и, только как бы желая поскорее кончить партию, он подбросил шарик сильно по прямой линии вверх и затем, без всякого труда поймав его на палочку, проговорил...
Танцы производились в зале под
игру тапера, молодой, вертлявый хозяин почти ни на шаг не отходил от m-me Марфиной, которая, говоря без лести,
была красивее и даже наряднее всех прочих дам: для бала этого Сусанна Николаевна, без всякого понуждения со стороны Егора Егорыча, сделала себе новое и весьма изящное платье.
— Заглушать вашу
игру было бы преступлением, — присовокупил к этому старик Углаков.
— Греки обыкновенно, — начал поучать молодой ученый, — как народ в высокой степени культурный и изобретательный, наполняли свои вечера
играми, загадками, музыкой и остротами, которые по преимуществу у них говорили так называемые паразиты, то
есть люди, которым не на что самим
было угощать, и они обыкновенно ходили на чужие пиры, иногда даже без зова, отплачивая за это остротами.
Все это ускользнуло от внимания Миропы Дмитриевны отчасти потому, что танцы происходили довольно далеко от нее, а сверх того она перед тем поставила огромный ремиз, благодаря которому ей предстоял значительный проигрыш, ибо
игра, из угождения Кавинину,
была по десяти копеек за фишку.
Неточные совпадения
В красавиц он уж не влюблялся, // А волочился как-нибудь; // Откажут — мигом утешался; // Изменят — рад
был отдохнуть. // Он их искал без упоенья, // А оставлял без сожаленья, // Чуть помня их любовь и злость. // Так точно равнодушный гость // На вист вечерний приезжает, // Садится; кончилась
игра: // Он уезжает со двора, // Спокойно дома засыпает // И сам не знает поутру, // Куда поедет ввечеру.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я
был озлоблен, он угрюм; // Страстей
игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.
С полицеймейстером и прокурором Ноздрев тоже
был на «ты» и обращался по-дружески; но, когда сели играть в большую
игру, полицеймейстер и прокурор чрезвычайно внимательно рассматривали его взятки и следили почти за всякою картою, с которой он ходил.
Хотя почтмейстер
был очень речист, но и тот, взявши в руки карты, тот же час выразил на лице своем мыслящую физиономию, покрыл нижнею губою верхнюю и сохранил такое положение во все время
игры.
— Продать я не хочу, это
будет не по-приятельски. Я не стану снимать плевы с черт знает чего. В банчик — другое дело. Прокинем хоть талию! [Талия — карточная
игра.]