Неточные совпадения
— Но скажите, по крайней мере, — не отставал от него предводитель, — не привезли ли вы каких-нибудь известий о
нашем главном
деле?
— Это уж их
дело, а не мое! — резко перебил его Марфин. — Но я написал, что я христианин и масон, принадлежу к такой-то ложе… Более двадцати лет исполняю в ней обязанности гроссмейстера… Между господами энциклопедистами и нами вражды мелкой и меркантильной не существует, но есть вражда и несогласие понятий: у нас, масонов, — бог, у них — разум; у нас — вера, у них — сомнение и отрицание; цель
наша — устройство и очищение внутреннего человека, их цель — дать ему благосостояние земное…
—
Наши с ma tante [тетушка (франц.).]
дела — как сажа бела! — отвечал, захохотав, Ченцов. — Она вчера ждала, что управляющий ее прибудет к ней с тремя тысячами денег, а он ей привез только сорок куриц и двадцать поросенков, но и то больше померших волею божией, а не поваром приколотых.
— Вашему преосвященству, конечно, известно, — продолжал Крапчик, — что последнее время в
нашей губернии возникло несколько
дел о скопцах.
— Не знаю-с, что известно графу, но я на
днях уезжаю в Петербург и буду там говорить откровенно о положении
нашей губернии и дворянства, — сказал сей последний в заключение и затем, гордо подняв голову, вышел из залы.
— Ах, как это дурно и вредно может отразиться на
нашем общем
деле! — произнес он печально.
— И никто, конечно, сам не найдет его! — произнес, усмехнувшись, Михаил Михайлыч. — На склоне
дней моих я все более и более убеждаюсь в том, что стихийная мудрость составила себе какую-то теозофически-христианскую метафизику, воображая, что открыли какой-то путь к истине, удобнейший и чистейший, нежели тот, который представляет
наша церковь.
На
днях я ходила с
нашей старушкой-горничной в Кремль и была там во всех церквах.
— А что, Егор Егорыч, я давно хотел вас попросить об одной вещи: не можете ли вы замолвить за меня словцо Михаилу Михайлычу и министру внутренних
дел, — который, конечно, так же вас уважает, как и весь Петербург, — чтобы, когда участь
нашего губернатора будет окончательно решена, то на место его назначить меня?
— Вы, конечно, понимаете, что по-русски оно значит каменщик, и масоны этим именем назвались в воспоминание Соломона [Соломон — царь израильский в 1020-980 годах до
нашей эры.], который, как вы тоже, вероятно, учили в священной истории, задумал построить храм иерусалимский; главным строителем и архитектором этого храма он выбрал Адонирама; рабочих для постройки этого храма было собрано полтораста тысяч, которых Адонирам
разделил на учеников, товарищей и мастеров, и каждой из этих степеней он дал символическое слово: ученикам Иоакин, товарищам Вооз, а мастерам Иегова, но так, что мастера знали свое наименование и наименование низших степеней, товарищи свое слово и слово учеников, а ученики знали только свое слово.
— Как это возможно не видаться?! — опять воскликнула Аксинья. — А я, барин, вот что удумала: я буду попервоначалу рожь жать, а опосля горох теребить, и как вы мне скажете, в какой
день придете в
нашу деревню, я уж вас беспременно увижу и прибегу в овины
наши, — и вы туда приходите!
— Я не имею права ни начинать, ни прекращать
дел, — пояснил ей вежливо полковник, — а могу сказать только, что ничего не имею против того, чтобы
дела не вчинали:
наша обязанность скорее примирять, чем раздувать вражду в семействах!
«Ах, говорит, братец, на тебе записку, ступай ты к частному приставу Адмиралтейской части, — я теперь, говорит, ему дом строю на Васильевском острову, — и попроси ты его от моего имени разыскать твою жену!..» Господин частный пристав расспросил меня, как и что, и приказал мне явиться к ним
дня через два, а тем временем, говорит, пока разыщут; туточе же, словно нарочно,
наш один мужик встретился со мной в трактире и говорит мне: «Я, говорит, Савелий, твою жену встретил, идет нарядная-пренарядная!..
— Вследствие того-с, — начал Аггей Никитич неторопливо и как бы обдумывая свои слова, — что я, ища этого места, не знал себя и совершенно забыл, что я человек военный и привык служить на воздухе, а тут целый
день почти сиди в душной комнате, которая, ей-богу, нисколько не лучше
нашей полковой канцелярии, куда я и заглядывать-то всегда боялся, думая, что эти стрекулисты-писаря так тебе сейчас и впишут в формуляр какую-нибудь гадость…
— Тут, надеюсь, нас никто не услышит, — начала та, — вчерашний
день муж мой получил из
нашей гадкой провинции извещение, что на него там сделан какой-то совершенно глупый донос, что будто бы он беглый с каторги и что поэтому уже начато
дело… Это бы все еще ничего, — но говорят, что донос этот идет от какого-то живущего у вас доктора.
— Однако донос не показывает его благородства; и главное, по какому поводу ему мешаться тут? А потом, самое
дело повел
наш тамошний долговязый дуралей-исправник, которого — все очень хорошо знают — ваш муж почти насильно навязал дворянству, и неужели же Егор Егорыч все это знает и также действует вместе с этими господами? Я скорей умру, чем поверю этому. Муж мой, конечно, смеется над этим доносом, но я, как женщина, встревожилась и приехала спросить вас, не говорил ли вам чего-нибудь об этом Егор Егорыч?
Бились они таким манером долгое время; хорошо, что еще на ум им пришло, — взяли
наших ухтомцев, и те в пять
дней, как пить дали, вырыли.
— А мы к вам прямо с печальной и безобразной процессии, — забормотал Егор Егорыч, — но не об этом пока
дело: виделись ли вы с
нашим вельможей и говорили ли с ним по
делу Тулузова?
— Об этом-с в
нашей губернии, — принялся выпечатывать Егор Егорыч, — началось
дело, и у меня в руках все копии с этого
дела; только я не знаю, к кому мне обратиться.
— Для Тулузова хуже всего то, что он — я не знаю, известно ли вам это, — держался на высоте своего странного величия исключительно благосклонностию к нему
нашего добрейшего и благороднейшего князя, который, наконец, понял его и, как мне рассказывал управляющий канцелярией, приказал
дело господина Тулузова, которое хотели было выцарапать из ваших мест, не требовать, потому что князю даже от министра по этому
делу последовало весьма колкого свойства предложение.
Я уверена, что Вы не отвергнете его, тем более, что
наше стадо с каждым
днем уменьшается, и привлечь хотя еще одну новую овцу будет заслугою перед
нашим орденом.
— Значит,
нашу работу мы должны
разделить на значительное число уроков.
Когда все это было приготовлено, то в один совершенно безоблачный и несколько прохладный
день наша маленькая флотилия тронулась на прогулку.
Небольшие города Германии, которые попадались им на дороге и в которых они иногда для отдыха Егора Егорыча останавливались, тоже нравились Сусанне Николаевне, и одно в этом случае удивляло ее, что она очень мало слышала в этих городках, сравнительно с
нашими, колокольного звона, тогда как, прослушав из уст Егора Егорыча еще в самые первые
дни их брака его собственный перевод шиллеровского «Колокола», ожидала, что в Германии только и делают, что звонят.
Третьи безумцы, принимая скорлупу за яйцо, смеются над
нашими обрядами, называя их нелепыми и детскими забавами; но где же тут, спрашиваю вас, нелепости, когда мы в
наших собраниях совещаемся, подобно всяким другим обществам, о
делах и нуждах масонства, потом действительно совершаем некоторые символические церемонии при приемах в первую и при повышениях во вторую и третью степени.
— Отчего ж вам не совладеть? — возразил Вибель. — Если даже вы совершенно неопытны в
деле миссионерства, то мы станем снабжать вас в
наших письмах советами, сообразно тому, как вы будете описывать нам вашу деятельность, а равно и то, что вам представится посреди иноверцев.
Неточные совпадения
Одессу звучными стихами //
Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но
дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный
день // Давать насильственную тень.
Но
наше северное лето, // Карикатура южных зим, // Мелькнет и нет: известно это, // Хоть мы признаться не хотим. // Уж небо осенью дышало, // Уж реже солнышко блистало, // Короче становился
день, // Лесов таинственная сень // С печальным шумом обнажалась, // Ложился на поля туман, // Гусей крикливых караван // Тянулся к югу: приближалась // Довольно скучная пора; // Стоял ноябрь уж у двора.
Но изменяет пеной шумной // Оно желудку моему, // И я Бордо благоразумный // Уж нынче предпочел ему. // К Au я больше не способен; // Au любовнице подобен // Блестящей, ветреной, живой, // И своенравной, и пустой… // Но ты, Бордо, подобен другу, // Который, в горе и в беде, // Товарищ завсегда, везде, // Готов нам оказать услугу // Иль тихий
разделить досуг. // Да здравствует Бордо,
наш друг!
Волшебный край! там в стары годы, // Сатиры смелый властелин, // Блистал Фонвизин, друг свободы, // И переимчивый Княжнин; // Там Озеров невольны дани // Народных слез, рукоплесканий // С младой Семеновой
делил; // Там
наш Катенин воскресил // Корнеля гений величавый; // Там вывел колкий Шаховской // Своих комедий шумный рой, // Там и Дидло венчался славой, // Там, там под сению кулис // Младые
дни мои неслись.
Нашел он полон двор услуги; // К покойнику со всех сторон // Съезжались недруги и други, // Охотники до похорон. // Покойника похоронили. // Попы и гости ели, пили // И после важно разошлись, // Как будто
делом занялись. // Вот
наш Онегин — сельский житель, // Заводов, вод, лесов, земель // Хозяин полный, а досель // Порядка враг и расточитель, // И очень рад, что прежний путь // Переменил на что-нибудь.