Неточные совпадения
— Знания их, — продолжал Марфин, — более внешние. Наши —
высшие и беспредельные. Учение наше — средняя линия между
религией и законами… Мы не подкапыватели общественных порядков… для нас одинаковы все народы, все образы правления, все сословия и всех степеней образования умы… Как добрые сеятели, мы в бурю и при солнце на почву добрую и каменистую стараемся сеять…
Обсуждением самых серьезных вопросов, требовавших глубины христианского настроения и преданности делу, занимались люди самого легкого светского воспитания, и оттого неудивительно, что в результате из школы поклонников Фернейского пустынника распространялся материализм, щеголявший одними фразами, а наши франкмасоны во всем своем учении не видали ничего, кроме обрядов, из которых устраивали свою «
высшую религию», на что, как известно, настоящее масонство вовсе не претендовало.
Неточные совпадения
Никто не знал, какой она
религии, — католической, протестантской или православной; но одно было несомненно — она находилась в дружеских связях с самыми
высшими лицами всех церквей и исповеданий.
Совершенно «буржуазен» и гуманитарный социализм, поскольку он признает лишь гедонистические ценности и отвращается от всякого жертвенного, страдальческого пути человеческого восхождения к
высшей жизни, поскольку исповедует
религию количеств, а не качеств.
Можно установить следующие религиозные черты марксизма: строгая догматическая система, несмотря на практическую гибкость, разделение на ортодоксию и ересь, неизменяемость философии науки, священное писание Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, которое может быть истолковываемо, но не подвергнуто сомнению; разделение мира на две части — верующих — верных и неверующих — неверных; иерархически организованная коммунистическая церковь с директивами сверху; перенесение совести на
высший орган коммунистической партии, на собор; тоталитаризм, свойственный лишь
религиям; фанатизм верующих; отлучение и расстрел еретиков; недопущение секуляризации внутри коллектива верующих; признание первородного греха (эксплуатации).
Сказанное не мешает нам резко отрицательно относиться к тому, что можно назвать положительным богословием у Канта, или его «моральной теологии», где он, изменяя собственной
высшей точке зрения, возвращается к рационализму и строит безвкуснейшую (в религиозном смысле) «
религию в пределах только разума».
Моя
религия не есть мое создание, иначе она вовсе не есть
религия; она убеждает силою непосредственной своей достоверности, притом иною,
высшею убедительностью, чем факты внешней действительности, напр., ощущение этого стола, этой стены, этого шума.