Во все это время Анна Ивановна, остававшаяся одна, по временам взглядывала то на Павла, то на Неведомова. Не принимая, конечно, никакого участия в этом разговоре, она собиралась было
уйти к себе в комнату; но вдруг, услышав шум и голоса у дверей, радостно воскликнула...
Полковник после этого зачем-то
ушел к себе в спальню и что-то очень долго там возился, и потом, когда вышел оттуда, лицо его и вообще вся фигура приняли какой-то торжественный вид.
— Совершенно прощаю! — отвечал Павел. Ему больше всего хотелось поскорей кончить эту сцену. — Ты устала, да и я тоже; пойду и отдохну, — проговорил он и, поцеловав Клеопатру Петровну по ее желанию,
ушел к себе.
Вихров ничего ей на это не отвечал и, высадив ее у крыльца из кареты, сейчас же поспешил
уйти к себе на квартиру. Чем дальше шли репетиции, тем выходило все лучше и лучше, и один только Полоний, муж Пиколовой, был из рук вон плох.
Неточные совпадения
— Всегда
к вашим услугам, — отвечал ей Павел и поспешил
уйти. В голове у него все еще шумело и трещало; в глазах мелькали зеленые пятна; ноги едва двигались. Придя
к себе на квартиру, которая была по-прежнему в доме Александры Григорьевны, он лег и так пролежал до самого утра, с открытыми глазами, не спав и в то же время как бы ничего не понимая, ничего не соображая и даже ничего не чувствуя.
Павел вскоре после того
ушел к Неведомову, чтоб узнать от того, зачем он едет
к Троице, и чтоб поговорить с ним о собственных чувствованиях и отношениях
к m-me Фатеевой. В глубине души он все-таки чувствовал
себя не совсем правым против нее.
Стряпчий взял у него бумагу и
ушел. Вихров остальной день провел в тоске, проклиная и свою службу, и свою жизнь, и самого
себя. Часов в одиннадцать у него в передней послышался шум шагов и бряцанье сабель и шпор, — это пришли
к нему жандармы и полицейские солдаты; хорошо, что Ивана не было, а то бы он умер со страху, но и Груша тоже испугалась. Войдя
к барину с встревоженным лицом, она сказала...
— Ни за что, ни за что!.. И слышать вас не хочу! — воскликнула m-me Пиколова, зажимая
себе даже уши. — Вы добрый, милый, съездите и поправите все это, а мне уж пора
к Ивану Алексеевичу, а то он, пожалуй, скучать будет!.. — заключила она и
ушла из кабинета.
Мужики потом рассказали ему, что опекун в ту же ночь, как Вихров уехал от него, созывал их всех
к себе, приказывал им, чтобы они ничего против него не показывали, требовал от них оброки, и когда они сказали ему, что до решения дела они оброка ему не дадут, он грозился их пересечь и велел было уж своим людям дворовым розги принести, но они не дались ему и
ушли.
— Не пускает, все лезет ко мне: вот и в острог теперь все ходит ко мне. А что, сударь, коли я в Сибирь
уйду, он никогда уже не может меня
к себе воротить?
— Она письмо одно получила, сегодня, ее очень встревожило. Очень. Слишком уж даже. Я заговорил о тебе — просила замолчать. Потом… потом сказала, что, может, мы очень скоро расстанемся, потом стала меня за что-то горячо благодарить; потом
ушла к себе и заперлась.
Неточные совпадения
— Вот ключ! (Он вынул его из левого кармана пальто и положил сзади
себя на стол, не глядя и не оборачиваясь
к Дуне.) Берите;
уходите скорей!..
Последний, если хотел, стирал пыль, а если не хотел, так Анисья влетит, как вихрь, и отчасти фартуком, отчасти голой рукой, почти носом, разом все сдует, смахнет, сдернет, уберет и исчезнет; не то так сама хозяйка, когда Обломов выйдет в сад, заглянет
к нему в комнату, найдет беспорядок, покачает головой и, ворча что-то про
себя, взобьет подушки горой, тут же посмотрит наволочки, опять шепнет
себе, что надо переменить, и сдернет их, оботрет окна, заглянет за спинку дивана и
уйдет.
«Что они такое говорят обо мне?» — думал он, косясь в беспокойстве на них. Он уже хотел
уйти, но тетка Ольги подозвала его
к столу и посадила подле
себя, под перекрестный огонь взглядов всех собеседников.
— Вот еще выдумал что —
уйти! Поди-ка ты лучше
к себе.
С полгода по смерти Обломова жила она с Анисьей и Захаром в дому, убиваясь горем. Она проторила тропинку
к могиле мужа и выплакала все глаза, почти ничего не ела, не пила, питалась только чаем и часто по ночам не смыкала глаз и истомилась совсем. Она никогда никому не жаловалась и, кажется, чем более отодвигалась от минуты разлуки, тем больше
уходила в
себя, в свою печаль, и замыкалась от всех, даже от Анисьи. Никто не знал, каково у ней на душе.