Неточные совпадения
Первое
время, как Вихров вышел в отставку и женился, он чаю даже
не умел пить!..
— Прощай, мой ангел! — обратилась она потом к Паше. — Дай я тебя перекрещу, как перекрестила бы тебя родная мать;
не меньше ее желаю тебе счастья. Вот, Сергей, завещаю тебе отныне и навсегда, что ежели когда-нибудь этот мальчик, который со
временем будет большой, обратится к тебе (по службе ли, с денежной ли нуждой),
не смей ни минуты ему отказывать и сделай все, что будет в твоей возможности, — это приказывает тебе твоя мать.
Увидав Захаревских в церкви, Александра Григорьевна слегка мотнула им головой; те, в свою очередь, тоже издали поклонились ей почтительно: они знали, что Александра Григорьевна
не любила, чтобы в церкви, и особенно во
время службы, подходили к ней.
— Да! — возразила Александра Григорьевна, мрачно нахмуривая брови. — Я, конечно, никогда
не позволяла себе роптать на промысл божий, но все-таки в этом случае воля его казалась мне немилосердна… В первое
время после смерти мужа, мне представлялось, что неужели эта маленькая планетка-земля удержит меня, и я
не улечу за ним в вечность!..
Гораздо уже в позднейшее
время Павел узнал, что это топанье означало площадку лестницы, которая должна была проходить в новом доме Еспера Иваныча, и что сам господин был даровитейший архитектор, академического еще воспитания, пьянчуга, нищий,
не любимый ни начальством, ни публикой.
«Tout le grand monde a ete chez madame la princesse… [«Все светское общество было у княгини… (франц.).] Государь ей прислал милостивый рескрипт… Все удивляются ее доброте: она самыми искренними слезами оплакивает смерть человека, отравившего всю жизнь ее и, последнее
время, более двух лет,
не дававшего ей ни минуты покоя своими капризами и страданиями».
— Ни, ни! — возразил Еспер Иваныч, отрицательно мотнув головой, и потом грустным голосом прибавил: — Эх, брат, Михайло Поликарпыч, погости: придет
время, и приехал бы в Новоселки, да уж
не к кому!
Так прошел еще день, два, три… В это
время Павел и Еспер Иваныч ездили в лес по грибы; полковник их и туда
не сопровождал и по этому поводу сказал поговорку: «рыбка да грибки — потерять деньки!»
Только на обеспеченной всем и ничего
не делающей русской дворянской почве мог вырасти такой прекрасный и в то же
время столь малодействующий плод.
Князя в то утро
не было дома, но княгиня, все
время поджидавшая, приняла его.
Между княгиней и Еспером Иванычем существовали довольно странные и даже, может быть,
не совсем понятные для нашего реального
времени отношения.
Павел во всю жизнь свою, кроме одной скрипки и плохих фортепьян,
не слыхивал никаких инструментов; но теперь, при звуках довольно большого оркестра, у него как бы вся кровь пришла к сердцу; ему хотелось в одно и то же
время подпрыгивать и плакать.
Павел, все это
время ходивший по коридору и повторявший умственно и, если можно так выразиться, нравственно свою роль, вдруг услышал плач в женской уборной. Он вошел туда и увидел, что на диване сидел, развалясь, полураздетый из женского костюма Разумов, а на креслах маленький Шишмарев, совсем еще
не одетый для Маруси. Последний заливался горькими слезами.
Никогда еще, я должен сказать, мой юноша
не бывал в столь возвышенном умственном и нравственном настроении, как в настоящее
время.
— А о чем же? — возразил в свою очередь Павел. — Я, кажется, — продолжал он грустно-насмешливым голосом, — учился в гимназии,
не жалея для этого ни
времени, ни здоровья —
не за тем, чтобы потом все забыть?
Последнее доказательство, надо полагать, очень поразило полковника, потому что он несколько
времени ничего даже
не находился возразить против него.
— Это-то и дурно-с, это-то и дурно! — продолжал горячиться Павел. — Вы выйдете титулярным советником, — обратился он снова к правоведу, — вам, сообразно вашему чину, надо дать должность; но вы и выучиться к тому достаточно
времени не имели и опытности житейской настолько
не приобрели.
— Ужасная! — отвечал Абреев. — Он жил с madame Сомо. Та бросила его, бежала за границу и оставила триста тысяч векселей за его поручительством… Полковой командир два года спасал его, но последнее
время скверно вышло: государь узнал и велел его исключить из службы… Теперь его, значит, прямо в тюрьму посадят… Эти женщины, я вам говорю, хуже змей жалят!.. Хоть и говорят, что денежные раны
не смертельны, но благодарю покорно!..
— Всегда к вашим услугам, — отвечал ей Павел и поспешил уйти. В голове у него все еще шумело и трещало; в глазах мелькали зеленые пятна; ноги едва двигались. Придя к себе на квартиру, которая была по-прежнему в доме Александры Григорьевны, он лег и так пролежал до самого утра, с открытыми глазами,
не спав и в то же
время как бы ничего
не понимая, ничего
не соображая и даже ничего
не чувствуя.
Полковник, начавший последнее
время почти притрухивать сына, на это покачал только головой и вздохнул; и когда потом проводил, наконец, далеко еще
не оправившегося Павла в Москву, то горести его пределов
не было: ему казалось, что у него нет уже больше сына, что тот умер и ненавидит его!.. Искаженное лицо солдата беспрестанно мелькало перед глазами старика.
Павлу тогда и в голову
не приходило, что он в этом старике найдет себе со
временем, в одну из труднейших минут своей жизни, самого верного и преданного друга.
Все, что он на этот раз встретил у Еспера Иваныча, явилось ему далеко
не в прежнем привлекательном виде: эта княгиня, чуть живая, едущая на вечер к генерал-губернатору, Еспер Иваныч, забавляющийся игрушками, Анна Гавриловна, почему-то начавшая вдруг говорить о нравственности, и наконец эта дрянная Мари, думавшая выйти замуж за другого и в то же
время, как справедливо говорит Фатеева, кокетничавшая с ним.
Павел велел дать себе умываться и одеваться в самое лучшее платье. Он решился съездить к Мари с утренним визитом, и его в настоящее
время уже
не любовь, а скорее ненависть влекла к этой женщине. Всю дорогу от Кисловки до Садовой, где жила Мари, он обдумывал разные дерзкие и укоряющие фразы, которые намерен был сказать ей.
— Играя с тигренком, вы никогда
не воображали, что он будет когда-нибудь со
временем и тигром.
В дверях часовни Павел увидел еще послушника, но только совершенно уж другой наружности: с весьма тонкими очертаниями лица, в выражении которого совершенно
не видно было грубо поддельного смирения, но в то же
время в нем написаны были какое-то спокойствие и кротость; голубые глаза его были полуприподняты вверх; с губ почти
не сходила небольшая улыбка; длинные волосы молодого инока были расчесаны с некоторым кокетством; подрясник на нем, перетянутый кожаным ремнем, был, должно быть, сшит из очень хорошей материи, но теперь значительно поизносился; руки у монаха были белые и очень красивые.
В это
время в одном из номеров с шумом отворилась дверь, и на пороге ее показалась молодая девушка в одном только легоньком капоте, совершенно
не застегнутом на груди, в башмаках без чулок, и с головой непричесанной и растрепанной, но собой она была прехорошенькая и, как видно, престройненькая и преэфирная станом.
Заморив наскоро голод остатками вчерашнего обеда, Павел велел Ваньке и Огурцову перевезти свои вещи, а сам,
не откладывая
времени (ему невыносимо было уж оставаться в грязной комнатишке Макара Григорьева), отправился снова в номера, где прямо прошел к Неведомову и тоже сильно был удивлен тем, что представилось ему там: во-первых, он увидел диван, очень как бы похожий на гроб и обитый совершенно таким же малиновым сукном, каким обыкновенно обивают гроба; потом, довольно большой стол, покрытый уже черным сукном, на котором лежали: череп человеческий, несколько ручных и ножных костей, огромное евангелие и еще несколько каких-то больших книг в дорогом переплете, а сзади стола, у стены, стояло костяное распятие.
«Что-то он скажет мне, и в каких выражениях станет хвалить меня?» — думал он все остальное
время до вечера: в похвале от профессора он почти уже
не сомневался.
Герой мой вышел от профессора сильно опешенный. «В самом деле мне, может быть, рано еще писать!» — подумал он сам с собой и решился пока учиться и учиться!.. Всю эту проделку с своим сочинением Вихров тщательнейшим образом скрыл от Неведомова и для этого даже
не видался с ним долгое
время. Он почти предчувствовал, что тот тоже
не похвалит его творения, но как только этот вопрос для него, после беседы с профессором, решился, так он сейчас же и отправился к приятелю.
— Некогда все! — отвечал Салов, в одно и то же
время ухмыляясь и нахмуриваясь. Он никогда почти
не ходил в университет и все был на первом курсе, без всякой, кажется, надежды перейти на второй.
И Салов, делая явно при всех гримасу, ходил к ней, а потом, возвращаясь и садясь, снова повторял эту гримасу и в то же
время не забывал показывать головой Павлу на Неведомова и на его юную подругу и лукаво подмигивать.
Во все это
время Анна Ивановна, остававшаяся одна, по
временам взглядывала то на Павла, то на Неведомова.
Не принимая, конечно, никакого участия в этом разговоре, она собиралась было уйти к себе в комнату; но вдруг, услышав шум и голоса у дверей, радостно воскликнула...
Тот сейчас же его понял, сел на корточки на пол, а руками уперся в пол и, подняв голову на своей длинной шее вверх, принялся тоненьким голосом лаять — совершенно как собаки, когда они вверх на воздух на кого-то и на что-то лают; а Замин повалился, в это
время, на пол и начал, дрыгая своими коротенькими ногами, хрипеть и визжать по-свинячьи. Зрители,
не зная еще в чем дело, начали хохотать до неистовства.
Ничто, кажется, так быстро
не проходит, как
время студенческого учения.
Вне этой сферы, в практической жизни, с героем моим в продолжение этого
времени почти ничего особенного
не случилось, кроме разве того, что он еще больше возмужал и был из весьма уже немолодых студентов.
Любовь к Мари в герое моем
не то чтобы прошла совершенно, но она как-то замерла и осталась в то же
время какою-то неудовлетворенною, затаенною и оскорбленною, так что ему вспоминать об Мари было больно, грустно и досадно; он лучше хотел думать, что она умерла, и на эту тему, размечтавшись в сумерки, писал даже стихи...
Вообще, он был весьма циничен в отзывах даже о самом себе и, казалось, нисколько
не стыдился разных своих дурных поступков. Так, в одно
время, Павел стал часто видать у Салова какого-то молоденького студента, который приходил к нему, сейчас же садился с ним играть в карты, ерошил волосы, швырял даже иногда картами, но, несмотря на то, Салов без всякой жалости продолжал с ним играть.
— Ну, вот этого мы и сами
не знаем — как, — отвечал инженер и, пользуясь тем, что Салов в это
время вышел зачем-то по хозяйству, начал объяснять. — Это история довольно странная. Вы, конечно, знакомы с здешним хозяином и знаете, кто он такой?
Салов, черный господин и инженер стали играть. Прочие посетители, о которых говорил Салов, что-то
не приезжали, а потому Павел все
время разговаривал с правоведом.
Инженер в это
время встал из-за стола и, выкинув на стол двадцатипятирублевую бумажку, объявил, что он больше играть
не будет.
Барышня между тем, посаженная рядом с ним, проговорила вслух, как бы ни к кому собственно
не относясь, но в то же
время явно желая, чтобы Павел это слышал...
Госпожа Татьяна эта, я уверен, в то
время, как встретилась с Онегиным на бале, была в замшевых башмаках — ну, и ему она могла показаться и светской, и неприступной, но как же поэт-то
не видел тут обмана и увлечения?
Оставшиеся без него гости некоторое
время молчали. Полковник, впрочем,
не утерпел и отнесся к священнику.
Вакация Павла приближалась к концу. У бедного полковника в это
время так разболелись ноги, что он и из комнаты выходить
не мог. Старик, привыкший целый день быть на воздухе, по необходимости ограничивался тем, что сидел у своего любимого окошечка и посматривал на поля. Павел, по большей части, старался быть с отцом и развеселял его своими разговорами и ласковостью. Однажды полковник, прищурив свои старческие глаза и посмотрев вдаль, произнес...
— Вы, я думаю, во все
время нашей разлуки и
не вспомнили меня? — спросила его m-me Фатеева.
Все повернули назад. В перелеске m-lle Прыхина опять с каким-то радостным визгом бросилась в сторону: ей, изволите видеть, надо было сорвать росший где-то вдали цветок, и она убежала за ним так далеко, что совсем скрылась из виду. M-me Фатеева и Павел, остановившись как бы затем, чтобы подождать ее, несколько
времени молча стояли друг против друга; потом, вдруг Павел зачем-то, и сам уже
не отдавая себе в том отчета, протянул руку и проговорил...
Чтобы больше было участвующих, позваны были и горничные девушки. Павел, разумеется, стал в пару с m-me Фатеевой. М-lle Прыхина употребляла все старания, чтобы они все
время оставались в одной паре. Сама, разумеется,
не ловила ни того, ни другую, и даже, когда горничные горели, она придерживала их за юбки, когда тем следовало бежать. Те, впрочем, и сами скоро догадались, что молодого барина и приезжую гостью разлучать между собою
не надобно; это даже заметил и полковник.
— Очень жаль! — отвечал тот механически, а сам в это
время не спускал глаз с m-me Фатеевой, которая, когда надела шляпку, показалась ему еще прелестнее.
Неведомов при этом потупился и несколько
времени ничего
не отвечал. Он, кажется, совершенно
не ожидал, чтобы Павел когда-нибудь сказал подобный вздор.
— Потому что еще покойная Сталь [Сталь Анна (1766—1817) — французская писательница, автор романов «Дельфина» и «Коринна или Италия». Жила некоторое
время в России, о которой пишет в книге «Десять лет изгнания».] говаривала, что она много знала женщин, у которых
не было ни одного любовника, но
не знала ни одной, у которой был бы всего один любовник.