Неточные совпадения
Мелькающие у него перед глазами дорогие магазины
и проезжавшие по улицам разнообразные экипажи нисколько
не возбуждали его внимания,
и только на самом конце Невского он, как бы чем-то уколотый, остановился: к нему, как
и к другим проходящим лицам, взывала жалобным голосом крошечная девочка, вся иззябшая
и звонившая в треугольник.
За полчаса до обеда Михайло Борисович сидел в своей гостиной с толстым, короткошейным генералом, который своими отвисшими брылями [Брыли — отвисшие губы или щеки.]
и приплюснутым носом напоминал отчасти бульдога, но
только не с глупыми, большими, кровавыми глазами, а с маленькими, серыми, ушедшими внутрь под брови
и блистающими необыкновенно умным, проницающим человеческим блеском.
— Нынешней весной, если
только Михайло Борисович
не увезет меня за границу, непременно приеду к вам в Москву, непременно!.. — заключила она
и, желая даже как бы физически поласкать племянника, свою маленькую
и сморщенную ручку положила на его жилистую
и покрытую волосами ручищу.
—
Не знаю-с, насколько он умен! — резко отвечал Михайло Борисович, выпивая при этом свою обычную рюмку портвейну; в сущности он очень хорошо знал, что генерал был умен, но
только тот всегда подавлял его своей аляповатой
и действительно уж ни перед чем
не останавливающейся натурой, а потому Михайло Борисович издавна его ненавидел.
— Просто дурак! — решил Михайло Борисович. — Хорошую жизнь ведет:
не служит, ни делами своими
не занимается, а ездит
только из Москвы в Петербург
и из Петербурга в Москву.
Понимая, вероятно, что в лицее меня ничему порядочному
не научат, он в то же время знал, что мне оттуда дадут хороший чин
и хорошее место, а в России чиновничество до такой степени все заело, в такой мере покойнее, прочнее всего, что родители обыкновенно лучше предпочитают убить, недоразвить в детях своих человека, но
только чтобы сделать из них чиновника.
Вы совершенно справедливо как-то раз говорили, что нынче
не только у нас, но
и в европейском обществе, человеку, для того, чтобы он был
не совершеннейший пошляк
и поступал хоть сколько-нибудь честно
и целесообразно, приходится многое самому изучить
и узнать.
Швейцар ничего ей
не ответил
и только громко захлопнул за ней дверь.
Наши школьники тоже воспылали к ней страстью, с тою
только разницею, что барон всякий раз, как оставался с Элизой вдвоем, делал ей глазки
и намекая ей даже словами о своих чувствах; но князь никогда почти ни о чем с ней
не говорил
и только слушал ее игру на фортепьянах с понуренной головой
и вздыхал при этом; зато князь очень много говорил о своей страсти к Элизе барону,
и тот выслушивал его, как бы сам в этом случае нисколько
не повинный.
Едучи в настоящем случае с железной дороги
и взглядывая по временам сквозь каретное стекло на мелькающие перед глазами дома, князь вдруг припомнил лондонскую улицу, по которой он в такой же ненастный день ехал на станцию железной дороги, чтобы уехать совсем из Лондона. Хорошо ли, худо ли он поступил в этом случае, князь до сих пор
не мог себе дать отчета в том, но
только поступить таким образом заставляли его все его физические
и нравственные инстинкты.
— Мингера, разумеется, — отвечал князь с некоторою гримасою. — Приятель этот своим последним подобострастным разговором с Михайлом Борисовичем просто показался князю противен. — К нам летом собирается приехать в Москву погостить, — присовокупил он: — но
только, по своей немецкой щепетильности, все конфузится
и спрашивает, что
не стеснит ли нас этим? Я говорю, что меня нет, а жену —
не знаю.
— Да кто был? — отвечала княгиня, припоминая. — Приезжала всего
только одна Анна Юрьевна
и велела тебе сказать, что она умирает от скуки, так долго
не видав тебя.
— Нет, говорила: хвалила ее очень! — отвечала княгиня, по-видимому, совершенно равнодушно,
и только голубые глаза ее забегали из стороны в сторону, как бы затем, чтобы князь
не прочел ее тайных мыслей.
— Да, но ко мне почему-то
не зашла; о тебе
только спросила… — Слова эти княгиня тоже заметно старалась произнести равнодушно; но все-таки они у ней вышли как-то суше обыкновенного. — Очень уж тебя ждали здесь все твои любимые дамы! — присовокупила она, улыбаясь
и как бы желая тем скрыть то, что думала.
По мнению матери, например, ничего
не стоило поголодать дня два, посидеть в холоду, лишь бы
только жить в нарядной, просторной квартире
и иметь потом возможность выехать в театр или на гулянье.
Госпожа Жиглинская долго после этого ни о чем подобном
не говорила с дочерью
и допекала ее
только тем, что дня по два у них
не было ни обеда, ни чаю; хотя госпожа Жиглинская
и могла бы все это иметь, если бы продала какие-нибудь свои брошки
и сережки, но она их
не продавала.
— К-х-ха! — произнес он на всю комнату, беря князя за руку, чтобы пощупать у него пульс. — К-х-ха! — повторил он еще раз
и до такой степени громко, что входившая было в кабинет собака князя, услыхав это, повернулась
и ушла опять в задние комнаты, чтобы
только не слышать подобных страшных вещей. — К-х-ха! — откашлянулся доктор в третий раз. — Ничего, так себе, маленькая лихорадочка, — говорил он басом
и нахмуривая свои глупые, густые брови.
Все в природе сотворено
не на потребу человека, а ко вреду ему,
и один
только лапис
и опиум исцеляют
и врачуют его от всех болезней!
Доктору Елена вежливо поклонилась. Елпидифор Мартыныч, в свою очередь, перед ней встал
и, как
только умел, модно раскланялся
и вслед за тем уже
не спускал с нее своих старческих очей.
Она
и прежде, когда приглашала князя, то всегда на первых же порах упоминала имя «maman», но саму maman они покуда еще княгине
не показывали,
и князь
только говорил ей, что это очень добрая, но больная
и никуда
не выезжающая старушка.
Князь принялся, наконец, читать. Елена стала слушать его внимательно. Она все почти понимала
и только в некоторых весьма немногих местах останавливала князя
и просила его растолковать ей. Тот принимался, но по большей части путался, начинал говорить какие-то фразы, страшно при этом конфузился:
не оставалось никакого сомнения, что он сам хорошенько
не понимал того, что говорил.
— Как тут быть! — произнес он, нахмуривая брови. — Найти себе занятие
и специальность какую-нибудь вовсе дело
не легкое… Это выпадает
только на долю счастливцев.
Во-вторых, она ужасно боялась встретить в князе какие-нибудь аристократические тенденции
и замашки, которых, конечно, она нисколько
не замечала в нем до сих пор; но, может быть, в этом случае он маскировался
только или даже сам пока
не сознавал своих природных инстинктов.
Во всем этом объяснении князь показался ей таким честным, таким бравым
и благородным, но вместе с тем несколько сдержанным
и как бы
не договаривающимся до конца. Словом, она
и понять хорошенько
не могла, что он за человек,
и сознавала ясно
только одно, что сама влюбилась в него без ума
и готова была исполнить самое капризнейшее его желание, хоть бы это стоило ей жизни.
Дело в том, что, как князь ни старался представить из себя материалиста, но, в сущности, он был больше идеалист,
и хоть по своим убеждениям твердо был уверен, что одних
только нравственных отношений между двумя любящимися полами
не может
и не должно существовать,
и хоть вместе с тем знал даже, что
и Елена точно так же это понимает, но сказать ей о том прямо у него никак
не хватало духу,
и ему казалось, что он все-таки оскорбит
и унизит ее этим.
Сия опытная в жизни дама видела, что ни дочь нисколько
не помышляет обеспечить себя насчет князя, ни тот нимало
не заботится о том, а потому она, как мать, решилась, по крайней мере насколько было в ее возможности,
не допускать их войти в близкие между собою отношения;
и для этого она, как
только приходил к ним князь, усаживалась вместе с молодыми людьми в гостиной
и затем ни на минуту
не покидала своего поста.
—
Только они меня-то, к сожалению,
не знают… — продолжала между тем та, все более
и более приходя в озлобленное состояние. — Я бегать да подсматривать за ними
не стану, а прямо дело заведу: я мать,
и мне никто
не запретит говорить за дочь мою. Господин князь должен был понимать, что он — человек женатый,
и что она —
не уличная какая-нибудь девчонка, которую взял, поиграл да
и бросил.
Но когда Анна Юрьевна приехала к Григоровым, то князя
не застала дома, а княгиня пригласила ее в гостиную
и что-то долго к ней
не выходила: между княгиней
и мужем
только что перед тем произошла очень
не яркая по своему внешнему проявлению, но весьма глубокая по внутреннему содержанию горя сцена.
Князь все это видел, слышал
и понимал. Сначала он кусал себе
только губы, а потом, как бы
не вытерпев долее, очень проворно оделся
и ушел совсем из дому.
— Жаль очень! — проговорил князь, ничего этого
не заметивший
и спешивший
только уйти.
Выйдя поутру из дому, Елена
только на минуту зашла в Роше-де-Канкаль, отдала там швейцару записочку к князю, в которой уведомляла его, что она
не придет сегодня в гостиницу, потому что больна;
и затем к обеду возвратилась из училища домой.
Елена на это ничего
не сказала
и только нахмурилась: она очень хорошо видела, что мать тут лжет отъявленным образом.
Елена
и на это тоже молчала. Она одного
только понять
не могла, отчего в матери произошла такая перемена,
и объясняла это приятным настроением ее духа вследствие получения по какому-то делу денег.
— Я княгиню
и спрашивать
не буду, а скажу ей
только, что мы переедем туда.
— Ревность никак
не высокое чувство
и извинительна
только самым необразованным людям! — проговорил он, нахмуривая лоб.
— О, моя милая! — воскликнула Анна Юрьевна. — Зачем вы это говорите? Вы очень хорошо убеждены, что я решительно ничего
не делаю, как
только сплю
и ем.
— Вот как! — произнесла Анна Юрьевна. — Это, однако, дает
и мне мысль нанять дачу,
только не в Останкине, а по соседству около него, в Свиблове! Иван Иваныч! — крикнула затем Анна Юрьевна, звоня в то же время в колокольчик.
— По-моему-с, он
только человек счастливой случайности, — сказала она. —
И кто в это действительно серьезное для России время больше действовал: он или Минин — история еще
не решила.
Самого князя
не было в это время дома, но камердинер его показал барону приготовленное для него помещение, которым тот остался очень доволен: оно выходило в сад; перед глазами было много зелени, цветов. Часа в два, наконец, явился князь домой; услыхав о приезде гостя, он прямо прошел к нему. Барон перед тем
только разложился с своим измявшимся от дороги гардеробом. Войдя к нему, князь
не утерпел
и ахнул. Он увидел по крайней мере до сорока цветных штанов барона.
— Доказательством тому может служить, — отвечал барон совершенно уверенно, — то, что брак [Брак. — Вопрос об отношении к браку в шестидесятые годы был одним из наиболее острых. Нигилисты (см. выше, прим. к стр. 29) подчас отрицали
не только брак, но
и семью, что нашло наиболее яркое выражение в революционной прокламации «Молодая Россия», выпущенной в мае 1862 года кружком П.Г.Заичневского (1842—1896).] есть лоно, гнездо, в котором вырастает
и воспитывается будущее поколение.
Ей казалось, что он тогда, по необходимости, будет больше бывать дома
и не станет каждый день скакать в Москву для свидания с предметом своей страсти, а таким образом мало-помалу
и забудет Елену; но, по переезде на дачу, князь продолжал
не бывать дома, — это уже начинало княгиню удивлять
и беспокоить,
и тут вдруг она узнает, что Елена
не только что
не в Москве, но даже у них под боком живет: явно, что князь просто возит ее за собой.
Зачем Елпидифор Мартыныч требовал, чтобы княгиня язык ему показала, он
и сам хорошенько
не понимал, но когда та показала ему один
только кончик языка, то он почти прикрикнул на нее.
Будь князь понастойчивей, он, может быть, успел бы втолковать ей
и привить свои убеждения, или, по крайней мере, она стала бы притворяться, что разделяет их; но князь, как
и с большей частью молодых людей это бывает, сразу же разочаровался в своей супруге, отвернулся от нее умственно
и не стал ни слова с ней говорить о том, что составляло его суть, так что с этой стороны княгиня почти
не знала его
и видела
только, что он знакомится с какими-то странными людьми
и бог знает какие иногда странные вещи говорит.
—
И потому, господин его сиятельство, — продолжала Елизавета Петровна, как-то гордо поднимая свою громадную грудь, — теперь этими пустяками, которые нам дает,
не думай у меня отделаться; как
только ребенок родится, он его сейчас же обеспечь двадцатью или тридцатью тысячами, а
не то я возьму да
и принесу его супруге на окошко: «На поди, нянчись с ним!» Вы, пожалуйста, так опять ему
и передайте.
Елпидифор Мартыныч
и на это усмехнулся
только и ни слова
не говорил.
Грум слегка при этом подсадил его,
и только что Елпидифор Мартыныч уселся,
и уселся весьма неловко, на левой стороне, к чему совершенно
не привык,
и не всем даже телом своим, — как Анна Юрьевна ударила вожжами по рысаку,
и они понеслись по колеистой
и неровной дороге.
— Нисколько я
не отказываюсь от этого определения,
и, по-моему, оно вовсе
не противоречит определению mademoiselle Helene, так как касается
только формы утверждения законов: законы всюду
и везде основываются на потребностях народа
и для блага народа издаются, — проговорил барон, начинавший видеть, что ему
и тут придется биться,
и потому он решился, по крайней мере, взять смелостью
и изворотливостью ума.
— Нет, оно более чем одной
только формы утверждения законов касается, — возразила ему Елена, — а потому я все-таки буду держаться моего определения, что законы суть договоры [Законы суть договоры — юридическое
и социологическое учение, возникшее в XVIII веке
и разрабатывавшееся передовыми мыслителями своего времени — Беккариа, Руссо
и другими.];
и вообразите, я родилась в известном государстве, когда договоры эти уже были написаны
и утверждены, но почему же я, вовсе
не подписавшаяся к ним, должна исполнять их?
Они суть
только видимое проявление дурно устроенного общественного порядка, а измените вы этот порядок,
и их
не будет!..
Последнего спора Елены с князем ни барон, ни Анна Юрьевна
не поняли нисколько,
и барон, видимо решившийся наблюдать глубочайшее молчание,
только придал своему лицу весьма мыслящее выражение, но Анна Юрьевна
не унималась.