Неточные совпадения
Константин Лукич Каркунов, племянник Потапа Потапыча, молодой
человек.
Вера Филипповна. Мы с Потап Потапычем
люди не модные, немножко старинки придерживаемся. Да не все ли равно. Как его ни называй: муж, хозяин, сам, — все он большой в доме.
Ольга. «Для бедных»! Рассказывай тут! И мы
люди небогатые.
А по Москве гул идет, какой-то шум, стучат колеса; думаешь: ведь это
люди живут, что-нибудь делают, коли такой шум от Москвы-то.
Аполлинария Панфиловна. «Не то, что мужья наши». Ай, Оленька! Вот умница! А ведь правду она говорит: пока не видишь других
людей, так и свои хороши кажутся; а как сравнишь, так на свое-то и глядеть не хочется.
Ольга. Да ведь мы, тетенька, не слепые. Конечно, обязанность есть наша любить мужа, так ее исполняешь; а ведь глаза-то на что-нибудь даны. Что невежа и дурак, а что образованный
человек, разобрать-то не хитрость.
Аполлинария Панфиловна. Не видали вы настоящих-то мужчин, так хорошо вам разговаривать. И первый
человек греха не миновал, да и последний не минует. Грех сладок, а
человек падок.
Да что, в самом деле, тетенька, мы не
люди, что ли!
Аполлинария Панфиловна. Да вольно ж вам людей-то дичиться. Вы уж спесивы очень. Пожаловали бы когда к нам запросто или меня к себе приглашали почаще; угощенья для меня особенного не нужно; был бы чай да бутылка мадеры — вот и все.
Вера Филипповна. Нет, где уж мне по гостям! Я одичала очень, мне и людей-то видеть тяжело. И раз-то в год выедешь, так час просидишь в гостях, уж там и скучно, домой тянет.
Ольга. Теперь не прежнее время, не взаперти живете; вот бы и начали выезжать понемножку, привыкать к
людям.
Константин. Ну, дяденька, не ожидал. Кажется, знаете, какой я
человек! Можно довериться без сумления. Стоит вам приказать словесно: выдай тому столько-то, тому столько-то — в точности исполню. Наследник у вас один я, а вы какую-то моду выдумали — завещание писать. Смешно даже.
Каркунов. Грешный я, ах, какой грешный
человек! Что грехов, что грехов! Что неправды на душе, что обиды
людям, что всякого угнетения!
Каркунов. Не боюсь, кум, нет. Нынче, кум, люди-то умны, говорят, стали; так и я с
людьми поумнел. Вот видишь две пуговки! (Показывает две пуговки подле шкафа). Электрический звонок! А? Умственная штука, кум, умственная штука! Одну пуговку нажму — все молодцы и дворники тут, а другую — сто
человек фабричных через две минуты здесь будут.
Я у приятеля сыночка взял, обещал в
люди вывести, наградить… а не вывел.
Каркунов. Будет, будет; с умными
людьми советовался, с благочестивыми… И больше все, чтобы по мелочам, в раздачу нищей братии, по гривне сто тысяч, по пятаку триста.
Ераст. Отчего ж не служить, мы не хуже
людей?
Константин. Это точно, это ты правду говоришь. И не верь мне на слово никогда, я обману. Какое я состояние-то ухнул — отобрали все. А отчего? Оттого, что
людям верил. Нет, уж теперь шабаш; и я
людям не верю, и мне не верь. Ты на совесть мою, пожалуйста, не располагайся; была когда-то, а теперь ее нет. Это я тебе прямо говорю. Бери документ! Хочешь две-три тысячи, ну, хочешь пять?
Ераст. А как ты думаешь, ежели дьявол… так кто из вас тоньше… людей-то опутывать?
Константин. Ну, вот еще, «дьявол». Испугать, что ли, меня хочешь? Слова, глупые слова, и больше ничего. К чему тут дьявол? Которые
люди святой жизни, так дьяволу с ними заботы много; а мы и без него нагрешим, что на десяти возах не вывезешь. Но, однако, всякому разговору конец бывает… Хочешь — бери деньги, а не хочешь — сочти так, что я пошутил.
Вера Филипповна. Да, хорошо, хорошо! Вижу, что ты скромный и хороший
человек. Я таких люблю. Хорошего
человека нельзя не полюбить… Кого ж и любить, коль не хороших
людей! Ну, покуда прощай!
Экую утробу богатому
человеку — и то будет в тягость удоволить; а мне, пролетарию… несть конца мучениям…
Всуе искать
человека, который, как я, мог бы завидовать волку.
Иннокентий. Государыня милостивая, соблаговолите странному
человеку!
Вера Филипповна. Ты
человек в силах, работать бы тебе…
Иннокентий. Господа милостивые, соблаговолите странному
человеку на пропитание!
Иннокентий. Знаю больше тебя; я
человек ученый и умный, а ты, как вижу, профан, простец.
Иннокентий. Я
человек, обуреваемый страстями и весьма порочный.
Константин. Что «проходи»! Ты
человек нужный. Надо тебя испробовать: словами-то все можно сказать.
Константин. Ты
человек голодный; чем ты живешь?
Константин. Место хорошее! Ну, поедем! Только ты теперь держи себя, братец, в струне. С хорошими
людьми в компании будешь, с купцами с богатыми. Надо тебе русское платье достать. Скажем, что ты с Волги, из Рыбинска, из крючников.
Вера Филипповна. Как можно! Молодой
человек целый день занят, ему охота погулять. У них на гулянье времени-то и так немного; чай, вечером-то радехоньки вырваться из дому, а тут еще хозяйку провожай. У меня совесть не подымется.
Аполлинария Панфиловна. Нет, мы
люди грешные; мы и в церковь-то ходим
людей посмотреть да себя показать. Прощайте! (Уходит.)
Ераст. Я это очень понимаю, только за что ж вы
людей так низко ставите? Ведь это значит: «Делать, мол, для вас добро я могу из жалости — нате, мол, я брошу вам… только я так высока для вас, что вы даже н благодарить меня не смеете, и ни во что я считаю вашу благодарность, как есть вы
люди ничтожные».
Которая разве уж сама себя не понимает, что она такое, ну, по глупости, и рада, а то как это равному
человеку свою руку давать целовать.
Аполлинария Панфиловна. Да, конечно. Хороший он
человек, солидный, скромный такой.
Аполлинария Панфиловна. Хороший
человек, хороший: не болтун, не похвастает, женщину не опозорит, которая к нему снисходительность имеет, уж хоть умрет, а промолчит. Другие ведь такие охальники, чего и нет, наговорят; а этот хоть бы что и было, так режь его, не выдаст. Оно и дорого для нас, для женщин-то.
Аполлинария Панфиловна. Да Оленька, ваша племянница. Болтушка она; хорошо еще, что такого скромного
человека нашла. Попадись она другому, так уже муж-то давно бы узнал.
Вера Филипповна. Нет, все-таки… Вот поди узнай людей-то!
Вера Филипповна. Ну, что ж делать! Пока
человека не знаешь, так ему и веришь; а как узнаешь про дела его, так по делам ему и цена.
Ераст. Теперь я понимаю. Так я и ожидал. Значит, в ваших глазах меня очернили; и теперь, что было для меня дорогого на свете, я всего лишен, потому вы считаете меня неосновательным
человеком. Ну, что ж делать? Знать, такая судьба, так тому и быть. Но после всего этого позвольте вам сказать два слова.
Вера Филипповна. Как руки не протянуть! Да если
человек тонет, до стыда ли тут! Стыд ведь только в обыкновенной жизни очень нужен, а то он не очень важен: как что посерьезней, так его и нет.
Мне жизнь недорога; я не живу, а только путаюсь в своей жизни; стало быть, и жалеть ее нечего, и, значит, я
человек отчаянный.
Ераст. Ну, вот-с
человек у вас украдет что или ограбит вас, ну, вред вам какой сделает… Так вы простите его или всю жизнь будете зло на него в душе иметь?
Оно точно, что хозяйка наша женщина редкостная, совсем какая-то особенная, и какую я теперь штуку гну, так немного это лучше, что зарезать
человека.
Огуревна. Да, понимать… Ты днем говори, так я пойму… а ночью
человек, что он может понимать? Ты ему то, а он тебе то; потому заснул
человек, все одно что утонул. А ежели ты его разбудишь, ну, какое у него понятие?
Ольга. А затем, чтоб сказать тебе прямо в глаза, что бессовестный ты
человек.
Ольга. Да душа не терпит, постылый ты
человек. Вот как ты за любовь-то мою, вот как! Да ведь со мной шутить нельзя… Я тебя, голубчик, погоди!..
Ераст. Стало быть, знаете теперь, каковы мы
люди?