Неточные совпадения
Кулигин (поет). «Среди долины ровныя, на гладкой высоте…» (Перестает петь.) Чудеса, истинно надобно сказать, что чудеса! Кудряш!
Вот, братец
ты мой, пятьдесят лет я каждый день гляжу за Волгу
и все наглядеться не могу.
Кудряш. Ну,
вот, коль
ты умен, так
ты его прежде учливости-то выучи, да потом
и нас учи! Жаль, что дочери-то у него подростки, больших-то ни одной нет.
Дико́й (посмотрев на Бориса). Провались
ты! Я с
тобой и говорить-то не хочу, с езуитом. (Уходя.)
Вот навязался! (Плюет
и уходит.)
Кабанова. Не слыхала, мой друг, не слыхала, лгать не хочу. Уж кабы я слышала, я бы с
тобой, мой милый, тогда не так заговорила. (Вздыхает.) Ох, грех тяжкий!
Вот долго ли согрешить-то! Разговор близкий сердцу пойдет, ну,
и согрешишь, рассердишься. Нет, мой друг, говори, что хочешь, про меня. Никому не закажешь говорить: в глаза не посмеют, так за глаза станут.
Катерина. Я говорю: отчего люди не летают так, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется, что я птица. Когда стоишь на горе, так
тебя и тянет лететь.
Вот так бы разбежалась, подняла руки
и полетела. Попробовать нешто теперь? (Хочет бежать.)
Варвара. Что
ты! Бог с
тобой!
Вот, погоди, завтра братец уедет, подумаем; может быть,
и видеться можно будет.
Варвара. Я
и не знала, что
ты так грозы боишься. Я
вот не боюсь.
Феклуша. Нельзя, матушка, без греха: в миру живем.
Вот что я
тебе скажу, милая девушка: вас, простых людей, каждого один враг смущает, а к нам, к странным людям, к кому шесть, к кому двенадцать приставлено;
вот и надобно их всех побороть. Трудно, милая девушка!
Варвара (Глаше). Тащи узлы-то в кибитку, лошади приехали. (Катерине.) Молоду
тебя замуж-то отдали, погулять-то
тебе в девках не пришлось;
вот у
тебя сердце-то
и не уходилось еще.
Кабанов. Да не разлюбил; а с этакой-то неволи от какой хочешь красавицы жены убежишь!
Ты подумай то: какой ни на есть, а я все-таки мужчина, всю-то жизнь
вот этак жить, как
ты видишь, так убежишь
и от жены. Да как знаю я теперича, что недели две никакой грозы надо мной не будет, кандалов этих на ногах нет, так до жены ли мне?
Катерина.
Вот какую: чтобы не смела я без
тебя ни под каким видом ни говорить ни с кем чужим, ни видеться, чтобы
и думать я не смела ни о ком, кроме
тебя.
Кабанова. Что? Ничего. А
и честь-то не велика, потому что воюешь-то
ты всю жизнь с бабами.
Вот что.
Дико́й. Понимаю я это; да что ж
ты мне прикажешь с собой делать, когда у меня сердце такое! Ведь уж знаю, что надо отдать, а все добром не могу. Друг
ты мне,
и я
тебе должен отдать, а приди
ты у меня просить — обругаю. Я отдам, отдам, а обругаю. Потому только заикнись мне о деньгах, у меня всю нутренную разжигать станет; всю нутренную
вот разжигает, да
и только; ну,
и в те поры ни за что обругаю человека.
Кабанова. Я видала, я знаю.
Ты, коли видишь, что просить у
тебя чего-нибудь хотят,
ты возьмешь да нарочно из своих на кого-нибудь
и накинешься, чтобы рассердиться; потому что
ты знаешь, что к
тебе сердитому никто уж не подойдет.
Вот что, кум!
Борис (оглядывая местность).
Вот что, Кудряш, мне бы нужно здесь остаться, а
тебе ведь, я думаю, все равно,
ты можешь идти
и в другое место.
Кудряш. Да что: Ваня! Я знаю, что я Ваня. А вы идите своей дорогой,
вот и все. Заведи себе сам, да
и гуляй себе с ней,
и никому до
тебя дела нет. А чужих не трогай! У нас так не водится, а то парни ноги переломают. Я за свою… да я
и не знаю, что сделаю! Горло перерву!
Дико́й. Отчет, что ли, я стану
тебе давать! Я
и поважней
тебя никому отчета не даю. Хочу так думать о
тебе, так
и думаю. Для других
ты честный человек, а я думаю, что
ты разбойник,
вот и все. Хотелось
тебе это слышать от меня? Так
вот слушай! Говорю, что разбойник,
и конец! Что ж
ты, судиться, что ли, со мной будешь? Так
ты знай, что
ты червяк. Захочу — помилую, захочу — раздавлю.
Кабанова. Что, сынок! Куда воля-то ведет! Говорила я, так
ты слушать не хотел.
Вот и дождался!
Кабанов. Ну, да. Она-то всему
и причина. А я за что погибаю, скажи
ты мне на милость? Я
вот зашел к Дикуму, ну, выпили; думал — легче будет; нет, хуже, Кулигин! Уж что жена против меня сделала! Уж хуже нельзя…
Кабанов. Нет, постой! Уж на что еще хуже этого. Убить ее за это мало.
Вот маменька говорит: ее надо живую в землю закопать, чтоб она казнилась! А я ее люблю, мне ее жаль пальцем тронуть. Побил немножко, да
и то маменька приказала. Жаль мне смотреть-то на нее, пойми
ты это, Кулигин. Маменька ее поедом ест, а она, как тень какая, ходит, безответная. Только плачет да тает, как воск.
Вот я
и убиваюсь, глядя на нее.
Кабанов. Кто ее знает. Говорят, с Кудряшом с Ванькой убежала,
и того также нигде не найдут. Уж это, Кулигин, надо прямо сказать, что от маменьки; потому стала ее тиранить
и на замок запирать. «Не запирайте, говорит, хуже будет!»
Вот так
и вышло. Что ж мне теперь делать, скажи
ты мне! Научи
ты меня, как мне жить теперь! Дом мне опостылел, людей совестно, за дело возьмусь, руки отваливаются.
Вот теперь домой иду; на радость, что ль, иду?
Катерина. На беду я увидала
тебя. Радости видела мало, а горя-то, горя-то что! Да еще впереди-то сколько! Ну, да что думать о том, что будет!
Вот я теперь
тебя видела, этого они у меня не отымут; а больше мне ничего не надо. Только ведь мне
и нужно было увидать
тебя.
Вот мне теперь гораздо легче сделалось; точно гора с плеч свалилась. А я все думала, что
ты на меня сердишься, проклинаешь меня…
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров
и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да
вот в бутылке засмоленной, // Между жарким
и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты, от кого я пьян бывал!
И вот ввели в семью чужую… // Да
ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй
и спаси! // Чего
ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — //
И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Куда? Уж эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин, мне пора. // «Я не держу
тебя; но где
ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «
Вот это чудно. // Помилуй!
и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай, прав ли я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
Но
вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы! как я был доволен, // Когда церквей
и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва, я думал о
тебе! // Москва… как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. // Да
вот… какой же я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —