Неточные совпадения
Васильков. Не спорю. Но позвольте просить вас познакомить
меня с Чебоксаровыми. Хотя
я имею мало вероятности понравиться, но надежда, знаете ли, никогда не покидает человека.
Я как увидал ее с неделю
тому назад, все о ней и мечтаю.
Я узнал, где они живут, и в
том же доме квартиру нанял, чтобы видеть ее почаще. Стыдно деловому человеку увлекаться; но, что делать,
я в любви еще юноша. Познакомьте, прошу вас.
Телятев.
Я увидал его в первый раз здесь, в парке, с неделю
тому назад. Иду
я по
той аллее и издали вижу: стоит человек, разиня рот и вытаращив глаза; шляпа на затылке.
Меня взяло любопытство, на что он так удивляется. Слона не водят, петухи не дерутся. Гляжу, и что ж бы ты думал, на кого он так уставился? Угадай!
Так и
мне сердце отмстило;
я вдруг влюбился, как несовершеннолетний, влюбился до
того, что готов делать глупости.
Васильков. Ха, ха, ха! Господа москвичи! Вы струсили! Так зачем же было смеяться! Идет, что ли, начистоту? Вот три тысячи. (Вынимает деньги, все кивают отрицательно.) Вино развязало
мне язык.
Я полюбил Чебоксарову и женюсь на ней непременно. Что
я сказал,
то и будет,
я даром слова не говорю. Поедемте ужинать.
Телятев. Не бойся, друг! Кто в продолжение двадцати лет не пропустил ни одного балета,
тот в мужья не годится.
Меня не страшись и смело иди рассказывать свой анекдот.
Зачем же вы мне-то рассказываете о
том, чего
я знать не должна?
Мне так стало стыдно за себя, что
я вся покраснела и не знала, куда спрятать лицо; а между
тем я была одна в карете.
Лидия. Так не кружите
мне голову напрасно, будьте искреннее,
я вас прошу об этом! Не говорите
того, чего не чувствуете; не любезничайте со
мной, если
я вам не нравлюсь!
Телятев. Кто вам сказал! Помилуйте!
Я всегда говорю
то, что чувствую.
Телятев. Да мог ли
я ждать! Вы любезны со
мной, вы для
меня сходите на землю с вашей неприступной высоты. Вы были Дианой, презирающей мужской род, с луной в прическе, с колчаном за плечами; а теперь вы преобразились в простую, сердечную, даже наивную пейзанку, из
тех, которые в балетах пляшут, перебирая свой передник. Вот так. (Делает обыкновенные пейзанские жесты.)
Телятев. Совершенная правда, что не стою; но разве любят только
тех, которые стоят? Что ж бы
я был за дурак, если бы стал отказываться от вашей любви и читать вам мораль? Извините, учить вас морали
я никак не возьмусь, это
мне и не по способностям, и совсем не в моих правилах. По-моему, чем в женщине меньше нравственности,
тем лучше.
Надежда Антоновна. Не знаю, попытайте сами. А вы любите мою дочь? Погодите,
я погляжу вам в глаза. Ну, не говорите, не говорите,
я вижу; только ведь вы очень робки; хотите,
я ей скажу за вас? А
то заспорите и поссоритесь — сохрани Бог.
Васильков. Откровенность за откровенность. Вы
мне сказали, что не любите
меня, а
я вам скажу, что
я полюбил вас, может быть, прежде, чем вы
того заслуживали. Вы должны тоже заслужить мою любовь; иначе,
я не скрою от вас, она очень легко может перейти в ненависть.
Лидия. Нет, вы именно комедии желаете. Вы делаете
мне предложение, —
я изъявляю согласие; чего же вам еще? Вы
меня любите, вы только должны быть бесконечно счастливы, а не рассуждать об обязанностях. Свои обязанности всякий должен знать про себя. О
том, как жить, рассуждают только люди бедные, которым жить нечем.
Кучумов. Да ведь вы сами говорили, что в нем ошиблись. То-то
мне рожа-то его…
Лидия. Не спорю. Вы много виноваты передо
мной, очень много! Вы причина
того, что
я вышла за человека, которого не люблю.
Лидия. Довольно бранить. За что? За
то, что вы
меня любите? За любовь разве можно бранить? За
то, что вы не женились на
мне, любя
меня? Так ведь это прошло. Этой беды вам поправить нельзя.
Лидия. Разве
я могу запретить? Это льстит женскому самолюбию. Чем больше поклонников,
тем лучше.
Лидия. Что такое: продолжайте! Что за тон! Вы не хотите ли придать какую-нибудь важность
тому, что
я позволила Телятеву, моему старому другу, поцеловать мою руку?
Я с охотой позволю и вам
то же сделать. (Протягивает ему руку.)
Василий. Поищем, так найдем. Да что говорить-то! Даже еще и не приказано, и не всякий понимать может. Тоже и наука, а не
то что лежа на боку. Мы, может, ночи не спали, страху навиделись. Как вы обо
мне понимаете?
Я до Лондона только одиннадцать верст не доезжал, назад вернули при машинах. Стало быть, нам много разговаривать нельзя. (Уходит.)
Васильков. Да ведь у
меня дела-то не
то, что у вас по улицам собак гонять. Господа кавалеры, вы
меня извините, толкуйте с дамами; а
мне некогда, у
меня дел много,
я пойду заниматься.
Лидия. Чем реже
я тебя вижу,
тем дороже ты для
меня. (Обнимает его.)
Васильков. А вот зачем: за
то блаженство, которое ты
мне нынче доставила,
я заплачу за твое приданое. Все равно, ведь
я мог жениться на бедной, пришлось бы делать приданое на свой счет. А еще неизвестно, любила ли бы она
меня, а ты любишь.
Василий. Да невозможно, сударь, Савва Геннадич! Мы народ рабочий, на
том воспитаны. Да
мне дороже она Бог знает чего.
Василий. Покорно благодарю. Пожалуйте. (Берет рубль и прячет в карман.) А что
я вам проповедаю? Известно, дела, обстоятельства. Вы придете, другой, третий; рюмка водки, другая, пятая, десятая, а все расчет. А дела наши, барин говорит, по видимости, подходят тонкие. А вы рассудите сами! Пожалуй, корми дармоедов-то, пользы от них никакой, а все из кармана. Вот кабы знакомство хорошее, степенное, а
то какое у нас знакомство!..
Глумов. Помнишь, сколько к нам провинциалов наезжало! Подумаешь, у него горы золотые, — так развернется. А глядишь, покутит недель шесть, либо в солдаты продается, либо его домой по этапу вышлют, а
то приедет отец, да как в трактире за волосы ухватит, так и везет его до самого дому верст четыреста. (Глядит на часы.) Однако
мне пора. Как
я заболтался. (Быстро уходит.)
Телятев. Ну, довольно, Василий Иваныч! Учтивость за учтивость, а
то я скажу вам: «Пошел вон!»
А статуя Командора, —
мне один немец божился до
того, что заплакал, — представляет совесть.
Что подскажет
мне глупое провинциальное сердце,
то и сделаю.
Васильков. За
то, что вы ее развратили. Она от природы создание доброе; в вашем омуте женщина может потерять все — и честь, и совесть, и всякий стыд. А ты развратней всех. Нет, нет, бери пистолет, а
то я тебя убью стулом.
Кучумов (грозя пальцем). Но, но, но, господа!
Я по правам старой дружбы. Honni soit, qui mal у pense! [Да будет стыдно
тому, кто плохо об этом думает.]
Она шла за
меня ни с чем, —
я заплатил за ее приданое и за ее наряды; это пусть она зачтет за
то, что
я неделю пользовался ее ласками, хотя и не один.
Над
тем, что
я любил ее, что после каждой ласки ее
я по часу сидел в кабинете и плакал от счастья!
Телятев. Послушай! Ты лучше замолчи! А
то я сам расплачусь; хороша будет у
меня физиономия! Перестань, Савва, перестань! Отдайся ты на мою волю хоть на несколько часов! Мы с тобой пообедаем; чем
я тебя буду кормить, поить — это мое дело.
Надежда Антоновна.
Я совершенно потеряла голову. Что нам делать! Кучумов неделю
тому назад, вместо
того что обещал привезти на новоселье, дал
мне только шестьсот тринадцать рублей, и
то с такими гримасами, с такими ужимками, как будто он делает Бог знает какое одолжение. У нас опять накопилась пропасть долгов. Не забудь, вся мебель новая,
та продана твоим злодеем.
Телятев. Нет, не умею. Зато
я умею их терять сейчас же, это лучше. Скажите
мне в одно ухо, у
меня в
ту же минуту вылетит в другое; а через час, хоть убейте, никакой тайны не вспомню.
Лидия. Где ж
мне денег взять,
то есть больших денег, много денег? Неужели нет ни у кого?
Познакомил
я его кое с кем из старых своих знакомых,
то есть не из старых, а из прежних, а они еще молоденькие.
Телятев. Если вам приятно,
то я не только не уйду, а, как привинченный, буду стоять против вас. Смотрите на
меня, сколько вам угодно. Только позвольте
мне в этой комедии быть лицом без речей.
Васильков. В таком случае нужен или доктор, или священник;
я ни
то, ни другое.
Лидия.
Я виновата только в
том, что оставила вас, не сообразя своих средств; в остальном вы виноваты.
Телятев. Очень жаль
мне твоего человека! С
тем, что у тебя можно украсть, не только до Америки, но и до Звенигорода не доедешь.
Кучумов. А! Вы здесь! И очень хорошо.
Я давно хотел с вами расчесться. Карточный долг для
меня первое дело. (Вынимает бумажник.) Что за вздор такой? Вероятно,
я как-нибудь обложился, положил в левый карман. Ах, да
я не
тот сюртук надел. Впрочем, вы можете получить эти деньги с Надежды Антоновны.
Мне надо поплакать о
том, чего воротить нельзя.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, //
Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь
я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду
я зевать // И о былом воспоминать?
Стихи на случай сохранились; //
Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий
мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли
я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и
тьмы приход!
Порой дождливою намедни //
Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был
я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли
мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему
я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за
мною, // Скитаясь в
той же стороне, // Онегин вспомнил обо
мне.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В
то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого
я пьян бывал!