Неточные совпадения
—
Я ведь, Сергевнушка, спро́ста молвила, — облокотясь на угол стола и подгорюнясь, заговорила она унылым голосом. — От
меня, мать моя, слава Богу, сплеток никаких не выходит… Смерть не
люблю пустяков говорить… так только молвила, тебя жалеючи, сироту беззаступную, знать бы тебе людские речи да иной раз, сударыня моя, маленько и остеречься.
— Решил
я. Стану просить мать Манефу, приняла бы к себе Дуню… А вы уж ее не оставьте, Дарья Сергевна, поживите с ней, покамест будет она в обученье. Она ж и привыкла к вам… Обидно даже немножко —
любит она вас чуть ли не крепче, чем родного отца.
— Уж как
мне противен был этот тюлень, — продолжал свое Смолокуров. — Говорить даже про него не
люблю, а вот поди ж ты тут — пустился на него… Орошин, дуй его горой, соблазнил… Смутил, пес… И вот теперь по его милости совсем
я завязался. Не поверишь, Зиновий Алексеич, как не рад
я тюленьему промыслу, пропадай он совсем!.. Убытки одни… Рыба — дело иное: к Успеньеву дню расторгуемся, надо думать, а с тюленем до самой последней поры придется руки сложивши сидеть. И то половины с рук не сойдет.
Здравствуй, светик мой Наташа,
Здравствуй, ягодка моя!
Я принес тебе подарок,
Подарочек дорогой.
Подарочек дорогой:
С руки перстень золотой,
На белу́ю грудь цепочку,
На шеюшку жемчужок.
Ты гори, гори, цепочка,
Разгорайся, жемчужок!
Ты
люби меня, Наташа,
Люби, миленький дружок!
— Да ты не ори, — шепотом молвил Марко Данилыч, озираясь на Веденеева. — Что зря-то кричать? А скажи-ка
мне лучше, из рыбников с кем не покалякал ли? Не наплели ли они тебе чего? Так ты, друг любезный, не всякого слушай. Из нашего брата тоже много таковых, что ему сказать да не соврать — как-то бы и зазорно. И таких немалое число и в каждом деле, какое ни доведись,
любят они помутить. Ты с ними, пожалуйста, не растабарывай. Поверь
мне, они же после над тобой будут смеяться.
— Смерть не
люблю!.. — с сердцем, отрывисто вскликнул Корней, отвернувшись от Марка Данилыча. — Терпеть не могу, ежели
мне кто в моих делах помогает. От помощников по́соби мало, а пакостей вдоволь. Кажись бы,
мне не учиться стать хитрые дела одной своей башкой облаживать?..
«Очень
любил меня Брайтон, — думает Никита Федорыч, — даря часы, сказал он
мне: «С ними проникнете туда, куда немногие проникают»…» Долго спустя после отъезда его на родину, надо было Меркулову по одному порученью часы купить.
— Слушай.
Я ведь, брат,
люблю все сразу,
я ведь без лишних разговоров.
Люблю решать дела без проволочек… Слушай, Никита Сокровенный…
— Вот что
я хотел сказать тебе… — снова начал Дмитрий Петрович. — Так как, значит, мы с тобой приятели… Не знаю, как у тебя, а у
меня вот перед Богом, опричь тебя, другого близкого человека нет в целом свете… И
люблю я тебя, Никита, ото всей души.
— Видишь ли что, Никита Сокровенный, — собравшись с духом, начал опять Веденеев. — Так как
я очень тебя
люблю, а еще больше уважаю, так и захотелось
мне еще поближе быть к тебе.
«Какими бы речами уговорить упрямую, несговорчивую, чтобы бежала со
мной сегодня же и не куколем, а брачным венцом покрыла победную свою голову?.. Упряма — и в малом и в большом
любит она на своем поставить!..»
— Третье лето так прошло у нас, каждое лето пуще и пуще он ко
мне приставал, бежала бы
я с ним и уходом повенчалася, а
я каждый раз злее да злее насмехалась над ним. Только в нынешнем году, вот как в Петровки он был здесь у нас, стало
мне его жалко… Стала
я тогда думать: видно, вправду он сильно
меня полюбил… Больно, больно стала жалеть его — и тут-то познала
я, что сама-то
люблю его паче всего на свете.
— Про меня-то, видно, забыла, — с нежным укором сказал Самоквасов. — Нешто
я не жалею тебя?.. Нешто
я не
люблю тебя всей душой?..
— Да сколько ж раз
я молил тебя, уговаривал женой моей быть?.. Сколько раз Богом тебя заклинал, что стану
любить тебя до гробовой доски, стану век свой беречь тебя… — дрожащим голосом говорил Петр Степаныч.
— Уйду!.. И никогда тебе не видать
меня больше… Сейчас же уйду, если слово одно молвишь
мне про матушку! Не смей ничего про нее говорить!..
Люблю тебя, всей душой
люблю, ото всего сердца, жизнь за тебя готова отдать, а матушки трогать не смей. Не знаешь, каково дорогá она
мне!..
Вот вы как-то
мне говорили, что
любите путешествия по разным землям на досуге почитывать.
— Как же было не заехать-то? — сказала Марья Ивановна. —
Я так
люблю вашу Дунюшку, что никак не могла утерпеть, чтобы с ней не повидаться… А погостивши у братьев, может быть, и совсем в Фатьянку на житье перееду.
Я там и домик уж себе построила, и душ двадцать пять крестьян туда перевела.
Взглянула тогда Оленушка… на
меня и на Дунюшку… «
Люби!» — чуть-чуть промолвила…
— Девица она, видите, уж на возрасте, пора бы и своим домком хозяйничать, — продолжал Марко Данилыч. — Сам
я, покамест Господь грехам терпит, живу, да ведь никем не узнано, что наперед будет. Помри
я, что с ней станется? Сами посудите… Дарья Сергевна нам все едино что родная, и
любит она Дунюшку, ровно дочь, да ведь и ее дело женское. Где им делами управить?
Я вот и седую бороду нажил, а иной раз и у
меня голова трещит.
— Нельзя, Дунюшка, никак нельзя, моя милая. В другое время наговоримся, — с ласковой улыбкой отвечала на горячие просьбы Дуни Марья Ивановна. — Через месяц буду в Фатьянке. Тогда, надеюсь, Марко Данилыч посетит
меня на новоселье и тебя привезет. Ягоды поспеют к тому времени, за ягодами будем ходить, за грибами. Ты
любишь грибы брать?
— Пора отложить суету, время вступить вам на «путь».
Я сама в ваши годы пошла путем праведным, — понизив голос, сказала Варенька. — Однако пойдемте,
я вам сад покажу… Посмотрите, какой у нас хорошенький садик — цветов множество, дядя очень
любит цветы, он целый день в саду, и мама тоже
любит… Какие у нас теплицы, какие растения — пойдемте,
я вам все покажу..
Я принес тебе подарок,
Подарочек дорогой,
С руки перстень золотой,
На белую грудь цепочку,
На шею жемчужок.
Ты гори, гори, цепочка,
Разгорайся, жемчужок!..
Полюби
меня, Дуняша,
Люби, миленький дружок!..
Полюби
меня, Дуняша,
Люби, миленький дружок!
Причитает в горючих слезах, такие речи приговаривает: «Не носила, не родила, не кормила
я тебя, Дунюшка, а
любила завсегда и теперь
люблю, как родную дочь.
— Хоша для́ того облегчите условия насчет наличных, что
я завсегда
любил и уважал вашу супругу Лизавету Зиновьевну.
Я принес тебе подарок,
Подарочек дорогой,
С руки перстень золотой,
На белую грудь цепочку,
На шеюшку жемчужок,
Ты гори, гори, цепочка,
Разгорайся, жемчужок!
Ты
люби меня, Дуняша,
Люби, миленький дружок!
«Одна
я умею ему угодить, — думает она, — одну
меня только
любит он…
А он-то, родимый, будто и не замечал того, всегда был ласков и приветлив ко
мне, больше всего на свете
любил меня!..
— На первый раз пока довольно. А приметила ль ты, какой он робкий был перед тобой, — молвила Аграфена Петровна. — Тебе словечка о том не промолвил, а
мне на этом самом месте говорил, что ежель ты его оттолкнешь, так он на себя руки наложит. Попомни это, Дунюшка… Ежели он над собой в самом деле что-нибудь сделает, это всю твою жизнь будет камнем лежать на душе твоей… А
любит тебя, сама видишь, что
любит. Однако ж пойдем.
— С нареченной невестой!.. Поцелуемся. Смотри же, парень,
люби ее да береги… Да что это вы, посмотрю
я на вас, у́пырями друг на дружку глядите?.. Словечка меж собой не перемолвите. Так ведь не водится.
— А ведь как
я погляжу на тебя, тетка Акулина, так глаза-то у тебя не лучше поповских, завидущие, — сказала девушка из ежовских. Сродницей Акулине она приходилась, но за сплетни не больно
любила ее.
Иначе и думать нельзя, особенно
мне, когда знаю твою доброту и то, сколь много
любила ты тетеньку: ведь она тебе вместо матери была и первая озарила тебя невечерним светом истины.
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут.
Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу //
Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но
я,
любя, был глуп и нем.
Дианы грудь, ланиты Флоры // Прелестны, милые друзья! // Однако ножка Терпсихоры // Прелестней чем-то для
меня. // Она, пророчествуя взгляду // Неоцененную награду, // Влечет условною красой // Желаний своевольный рой. //
Люблю ее, мой друг Эльвина, // Под длинной скатертью столов, // Весной на мураве лугов, // Зимой на чугуне камина, // На зеркальном паркете зал, // У моря на граните скал.
Увы, Татьяна увядает; // Бледнеет, гаснет и молчит! // Ничто ее не занимает, // Ее души не шевелит. // Качая важно головою, // Соседи шепчут меж собою: // Пора, пора бы замуж ей!.. // Но полно. Надо
мне скорей // Развеселить воображенье // Картиной счастливой любви. // Невольно, милые мои, //
Меня стесняет сожаленье; // Простите
мне:
я так
люблю // Татьяну милую мою!
Увы, на разные забавы //
Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, //
Я балы б до сих пор
любил. //
Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; //
Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго
я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, //
Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце
мне.