Неточные совпадения
Любите его, помните в нем самого себя и обращайтесь с ним, как с собой, — тогда
я стану вас читать и склоню перед вами голову… — сказал он, улегшись опять покойно на диване.
— Человека, человека давайте
мне! — говорил Обломов, —
любите его…
— Ты
любишь эту арию?
Я очень рад: ее прекрасно поет Ольга Ильинская.
Я познакомлю тебя — вот голос, вот пение! Да и сама она что за очаровательное дитя! Впрочем, может быть,
я пристрастно сужу: у
меня к ней слабость… Однако ж не отвлекайся, не отвлекайся, — прибавил Штольц, — рассказывай!
Начал гаснуть
я над писаньем бумаг в канцелярии; гаснул потом, вычитывая в книгах истины, с которыми не знал, что делать в жизни, гаснул с приятелями, слушая толки, сплетни, передразниванье, злую и холодную болтовню, пустоту, глядя на дружбу, поддерживаемую сходками без цели, без симпатии; гаснул и губил силы с Миной: платил ей больше половины своего дохода и воображал, что
люблю ее; гаснул в унылом и ленивом хождении по Невскому проспекту, среди енотовых шуб и бобровых воротников, — на вечерах, в приемные дни, где оказывали
мне радушие как сносному жениху; гаснул и тратил по мелочи жизнь и ум, переезжая из города на дачу, с дачи в Гороховую, определяя весну привозом устриц и омаров, осень и зиму — положенными днями, лето — гуляньями и всю жизнь — ленивой и покойной дремотой, как другие…
—
Я, точно,
люблю больше путешествия…
— Илья! Вот
я сказал Ольге Сергеевне, что ты страстно
любишь музыку, просил спеть что-нибудь… Casta diva.
— Зачем же ты наговариваешь на
меня? — отвечал Обломов. —
Я вовсе не страстно
люблю музыку…
— Да, конечно, если он
любит меня больше других,
я его и подавно, — отвечала она серьезно.
— Он
любит Анну Васильевну тоже, и Зинаиду Михайловну, да все не так, — продолжала она, — он с ними не станет сидеть два часа, не смешит их и не рассказывает ничего от души; он говорит о делах, о театре, о новостях, а со
мной он говорит, как с сестрой… нет, как с дочерью, — поспешно прибавила она, — иногда даже бранит, если
я не пойму чего-нибудь вдруг или не послушаюсь, не соглашусь с ним.
А их не бранит, и
я, кажется, за это еще больше
люблю его.
— Нет: сильно очень пахнет; ни резеды, ни роз не
люблю. Да
я вообще не
люблю цветов; в поле еще так, а в комнате — столько возни с ними… сор…
— Посмотри, Захар, что это такое? — сказал Илья Ильич, но мягко, с добротой: он сердиться был не в состоянии теперь. — Ты и здесь хочешь такой же беспорядок завести: пыль, паутину? Нет; извини,
я не позволю! И так Ольга Сергеевна
мне проходу не дает: «Вы
любите, говорит, сор».
— Она
любит меня, в ней играет чувство ко
мне. Возможно ли? Она обо
мне мечтает; для
меня пела она так страстно, и музыка заразила нас обоих симпатией.
— Нет, этого быть не может! — вслух произнес он, встав с дивана и ходя по комнате. —
Любить меня, смешного, с сонным взглядом, с дряблыми щеками… Она все смеется надо
мной…
Ольга
любит меня! — думал он дорогой.
«Что, если тут коварство, заговор… И с чего
я взял, что она
любит меня? Она не сказала: это сатанинский шепот самолюбия! Андрей! Ужели?.. быть не может: она такая, такая… Вон она какая!» — вдруг радостно сказал он, завидя идущую ему навстречу Ольгу.
«Нет, она не такая, она не обманщица, — решил он, — обманщицы не смотрят таким ласковым взглядом; у них нет такого искреннего смеха… они все пищат… Но… она, однако ж, не сказала, что
любит! — вдруг опять подумал в испуге: это он так себе растолковал… — А досада отчего же?.. Господи! в какой
я омут попал!»
«Как он
любит меня!» — твердила она в эти минуты, любуясь им. Если же иногда замечала она затаившиеся прежние черты в душе Обломова, — а она глубоко умела смотреть в нее, — малейшую усталость, чуть заметную дремоту жизни, на него лились упреки, к которым изредка примешивалась горечь раскаяния, боязнь ошибки.
— Влюблена, нет…
я не
люблю этого:
я вас
люблю! — сказала она и поглядела на него долго, как будто поверяла и себя, точно ли она
любит.
— Вот вы о старом халате! — сказал он. —
Я жду, душа замерла у
меня от нетерпения слышать, как из сердца у вас порывается чувство, каким именем назовете вы эти порывы, а вы… Бог с вами, Ольга! Да,
я влюблен в вас и говорю, что без этого нет и прямой любви: ни в отца, ни в мать, ни в няньку не влюбляются, а
любят их…
— Не знаю, — говорила она задумчиво, как будто вникая в себя и стараясь уловить, что в ней происходит. — Не знаю, влюблена ли
я в вас; если нет, то, может быть, не наступила еще минута; знаю только одно, что
я так не
любила ни отца, ни мать, ни няньку…
— Жизнь — долг, обязанность, следовательно, любовь — тоже долг:
мне как будто Бог послал ее, — досказала она, подняв глаза к небу, — и велел
любить.
— Да, да, — повторял он, —
я тоже жду утра, и
мне скучна ночь, и
я завтра пошлю к вам не за делом, а чтоб только произнести лишний раз и услыхать, как раздастся ваше имя, узнать от людей какую-нибудь подробность о вас, позавидовать, что они уж вас видели… Мы думаем, ждем, живем и надеемся одинаково. Простите, Ольга, мои сомнения:
я убеждаюсь, что вы
любите меня, как не
любили ни отца, ни тетку, ни…
— Еще бы вы не верили! Перед вами сумасшедший, зараженный страстью! В глазах моих вы видите,
я думаю, себя, как в зеркале. Притом вам двадцать лет: посмотрите на себя: может ли мужчина, встретя вас, не заплатить вам дань удивления… хотя взглядом? А знать вас, слушать, глядеть на вас подолгу,
любить — о, да тут с ума сойдешь! А вы так ровны, покойны; и если пройдут сутки, двое и
я не услышу от вас «
люблю…», здесь начинается тревога…
Послушайте, без всяких намеков, скажу прямо и просто: вы
меня не
любите и не можете
любить.
Я сказал вам, что
люблю вас, вы ответили тем же — слышите ли, какой диссонанс звучит в этом? Не слышите? Так услышите позже, когда
я уже буду в бездне. Посмотрите на
меня, вдумайтесь в мое существование: можно ли вам
любить меня,
любите ли вы
меня? «
Люблю,
люблю,
люблю!» — сказали вы вчера. «Нет, нет, нет!» — твердо отвечаю
я.
Вы не
любите меня, но вы не лжете — спешу прибавить — не обманываете
меня; вы не можете сказать да, когда в вас говорит нет.
Я только хочу доказать вам, что ваше настоящее
люблю не есть настоящая любовь, а будущая; это только бессознательная потребность
любить, которая за недостатком настоящей пищи, за отсутствием огня, горит фальшивым, негреющим светом, высказывается иногда у женщин в ласках к ребенку, к другой женщине, даже просто в слезах или в истерических припадках.
— Да, — подтвердила она, — вчера вам нужно было мое
люблю, сегодня понадобились слезы, а завтра, может быть, вы захотите видеть, как
я умираю.
— У сердца, когда оно
любит, есть свой ум, — возразила она, — оно знает, чего хочет, и знает наперед, что будет.
Мне вчера нельзя было прийти сюда: к нам вдруг приехали гости, но
я знала, что вы измучились бы, ожидая
меня, может быть, дурно бы спали:
я пришла, потому что не хотела вашего мученья… А вы… вам весело, что
я плачу. Смотрите, смотрите, наслаждайтесь!..
— Вот видите: и
я верю в это, — добавила она. — Если же это не так, то, может быть, и
я разлюблю вас, может быть,
мне будет больно от ошибки и вам тоже; может быть, мы расстанемся!..
Любить два, три раза… нет, нет…
Я не хочу верить этому!
«Да, да; но ведь этим надо было начать! — думал он опять в страхе. — Троекратное „
люблю“, ветка сирени, признание — все это должно быть залогом счастья всей жизни и не повторяться у чистой женщины. Что ж
я? Кто
я?» — стучало, как молотком, ему в голову.
— Все!
я узнаю из твоих слов себя: и
мне без тебя нет дня и жизни, ночью снятся все какие-то цветущие долины. Увижу тебя —
я добр, деятелен; нет — скучно, лень, хочется лечь и ни о чем не думать…
Люби, не стыдись своей любви…
—
Я хотел только сказать, — начал он медленно, — что
я так
люблю тебя, так
люблю, что если б…
— Значит, ты не
любишь меня? — спросила она потом.
— Тем хуже для вас, — сухо заметила она. — На все ваши опасения, предостережения и загадки
я скажу одно: до нынешнего свидания
я вас
любила и не знала, что
мне делать; теперь знаю, — решительно заключила она, готовясь уйти, — и с вами советоваться не стану.
—
Я не хочу ни чахнуть, ни умирать! Все не то, — сказала она, — можно нейти тем путем и
любить еще сильнее…
— Где хочешь достань: брат кумы, Иван Матвеич, шутить не
любит. Сейчас в управу подаст: не разделаешься. Да
я свои заплатил, отдай
мне.
«Что за господин?..какой-то Обломов… что он тут делает… Dieu sait», — все это застучало ему в голову. — «Какой-то!» Что
я тут делаю? Как что?
Люблю Ольгу;
я ее… Однако ж вот уж в свете родился вопрос: что
я тут делаю? Заметили… Ах, Боже мой! как же, надо что-нибудь…»
— Ах, нет, Ольга! Ты несправедлива. Ново, говорю
я, и потому некогда, невозможно было образумиться.
Меня убивает совесть: ты молода, мало знаешь свет и людей, и притом ты так чиста, так свято
любишь, что тебе и в голову не приходит, какому строгому порицанию подвергаемся мы оба за то, что делаем, — больше всего
я.
— У тебя молодые, крепкие силы, и ты
любишь ясно, покойно, а
я… но ты знаешь, как
я тебя
люблю! — сказал он, сползая на пол и целуя ее руки.
Я видала счастливых людей, как они
любят, — прибавила она со вздохом, — у них все кипит, и покой их не похож на твой: они не опускают головы; глаза у них открыты; они едва спят, они действуют!
— Не говори, не поминай! — торопливо перебил его Обломов, —
я и то вынес горячку, когда увидел, какая бездна лежит между
мной и ею, когда убедился, что
я не стою ее… Ах, Андрей! если ты
любишь меня, не мучь, не поминай о ней:
я давно указывал ей ошибку, она не хотела верить… право,
я не очень виноват…
— Нет, нет, Боже сохрани! Все испортишь, кум: скажет, что принудили, пожалуй, упомянет про побои, уголовное дело. Нет, это не годится! А вот что можно; предварительно закусить с ним и выпить; он смородиновку-то
любит. Как в голове зашумит, ты и мигни
мне:
я и войду с письмецом-то. Он и не посмотрит сумму, подпишет, как тогда контракт, а после поди, как у маклера будет засвидетельствовано, допрашивайся! Совестно будет этакому барину сознаваться, что подписал в нетрезвом виде; законное дело!
— Но
я вас
люблю, Ольга Сергевна! — сказал он почти сурово. — Вы видели, что в эти полгода делалось со
мной! Чего же вам хочется: полного торжества? чтоб
я зачах или рехнулся? Покорно благодарю!
—
Я вам помогу… вы…
любили?.. — насилу выговорил Штольц — так стало больно ему от собственного слова.
—
Я знаю, что любовь менее взыскательна, нежели дружба, — сказал он, — она даже часто слепа,
любят не за заслуги — всё так.
— Но если б он… изменился, ожил, послушался
меня и… разве
я не
любила бы его тогда? Разве и тогда была бы ложь, ошибка? — говорила она, чтоб осмотреть дело со всех сторон, чтоб не осталось ни малейшего пятна, никакой загадки.
—
Я не
люблю учиться по-французски.
— Не лги, не лги!
Я этого не
люблю! — с притворной строгостью прибавил он.