Неточные совпадения
Чуть не по всем нагорным селеньям каждый крестьянин хоть самую пустую торговлю ведет: кто хлебом, кто мясом по базарам переторговывает, кто за рыбой в Саратов ездит да зимой по деревням ее продает, кто сбирает тряпье, овчины, шерсть, иной строевой лес с Унжи да с Немды гонят;
есть и «напольные мясники», что кошек да собак бьют да шкурки их скорнякам продают.
Через Потемкина выпросил Андрей Родивоныч дозволенье гусаров при себе держать. Семнадцать человек их
было, ростом каждый
чуть не в сажень, за старшого
был у них польский полонянник, конфедерат Язвинский. И те гусары зá пояс заткнули удáлую вольницу, что исстари разбои держала в лесах Муромских. Барыню ль какую, барышню, поповну, купецкую дочку выкрасть да к Андрею Родивонычу предоставить — их взять. И тех гусаров все боялись пуще огня, пуще полымя.
— Решил я. Стану просить мать Манефу, приняла бы к себе Дуню… А вы уж ее
не оставьте, Дарья Сергевна, поживите с ней, покамест
будет она в обученье. Она ж и привыкла к вам… Обидно даже немножко — любит она вас
чуть ли
не крепче, чем родного отца.
Не ответила Дуня, но крепко прижалась к отцу. В то время толпа напирала, и прямо перед Дуней стал высокий,
чуть не в косую сажень армянин… Устремил он на нее тупоумный сладострастный взор и от восторга причмокивал даже губами. Дрогнула Дуня — слыхала она, что армяне у Макарья молоденьких девушек крадут. Потому и прижалась к отцу. Протеснился Марко Данилыч в сторону, стал у прилавка, где
были разложены екатеринбургские вещи.
— Батюшки светы! Никак Зиновий Алексеич? — вскрикнул он,
чуть не до половины высунувшись из окошка. — Он и
есть! Вот
не чаял-то!
— Самый буянственный человек, — на все стороны оглядываясь, говорил Василий Фадеев. — От него вся беда вышла… Он, осмелюсь доложить вашей милости, Марко Данилыч, на все художества завсегда первым заводчиком
был.
Чуть что
не по нем, тотчас всю артель взбудоражит. Вот и теперь — только что отплыли вы, еще в виду косная-то ваша
была, Сидорка,
не говоря ни слова, котомку на плечи да на берег. За ним все слепые валом так и повалили.
Поминая Петра Великого, властный чужеземец к строгостям
было вздумал прибегнуть: по его веленью
чуть не палками купцов в Главный дом загоняли…
Немного пришлось отдыха на его долю. Еще к ранним обедням
не начинали благовеста, как, наспех одевшись,
чуть не бегом побежал он к Доронину. Зиновий Алексеич один еще
был на ногах. Когда вошел к нему Марко Данилыч, он только что хотел усесться за столик, где уж кипел самовар.
Доронинский дом, каменный, двухъярусный, с зеркальными стеклами, с ярко горевшими на солнце оконными приборами, с цветниками перед жильем, с плодовыми деревьями назади,
чуть ли
не был лучшим во всем городе.
Плакала потихоньку и Татьяна Андревна, хоть и громко ворчали на нее рогожские матери, но Зиновий Алексеич
не внял тому, нанял учительницу, обучила б скорей дочерей танцевать, накупил им самых модных нарядов и
чуть не каждый день стал возить их в театры, в концерты и по гостям, ежели знал, что танцев там
не будет.
Улов
не богатый, зато все довольны, а больше всего
были довольны ловцы, взявши за снасти
чуть не вчетверо больше, чем бы выручили они от продажи рыбы на Мытном дворе.
И долго,
чуть не до самого свету, советовался он с Татьяной Андревной, рассказав ей, что говорил ему Марко Данилыч. Придумать оба
не могли, что бы это значило, и
не давали веры тому, что сказано
было про Веденеева. Обоим Дорониным Дмитрий Петрович очень понравился. Татьяна Андревна находила в нем много сходства с милым, любезным Никитушкой.
Оттого церкви, обыкновенно пустые в летние праздники, в тот день полнехоньки народом, а в раскольничьих моленных домах
чуть не всю ночь напролет всенощные
поют да часы читают.
— Все тебя поминала, — тихим,
чуть слышным голосом говорила Дуня. — Сначала боязно
было, стыдно, ни минуты покоя
не знала. Что ни делаю, что ни вздумаю, а все одно да одно на уме. Тяжело мне
было, Грунюшка, так тяжело, что, кажется, смерть бы легче принять. По реке мы катались, с косной. С нами
был… Добрый такой… правдивый… И так он глядел на меня и таким голосом говорил со мной, что меня то в жар, то в озноб.
Дверь у Меркулова
была уж заперта. Веденеев подал голос. Дело тотчас разъяснилось. Новый коридорный, еще
не знавший в лицо жившего с самого начала ярманки Дмитрия Петровича, растерялся, струсил и
чуть не в ногах валялся, прося прощенья. Со́ смеху помирали Меркулов с Веденеевым.
Перебивая
чуть не на каждом слове мужа, Татьяна Андревна расспрашивала Никитушку, каково
было его здоровье, тужила о пережитых невзгодах, соболезновала неудачам и, наконец, совсем перебив мужнины расспросы, повела речь о самом нужном, по мнению ее, деле — о приданом.
Чуть-чуть отлегло от сердца у Петра Степаныча, но
не совсем успокоили его слова Сурмина. Знал он, что Фленушка, если захочет, нá людях
будет одна, дома другая.
Так веселятся в городке, окруженном скитами. Тот же дух в нем царит, что и в обителях, те же нравы, те же преданья, те ж обиходные, житейские порядки… Но ведь и по соседству с тем городком
есть вражки, уютные полянки и темные перелески. И там летней порой
чуть не каждый день бывают грибовные гулянки да ходьба по ягоды, и там до петухов слушает молодежь, как в кустиках ракитовых соловушки распевают, и там… Словом, и там, что в скитах, многое втайне творится…
— Нет, никаким образом нельзя, — ответил Сурмин. — Мужчинам теперь вход в часовню возбранен. Раздевают ведь там пострижéницу
чуть не до́нага, в рубахе одной оставляют… Игуменья ноги ей моет, обувает ее. Нельзя тут мужчине
быть, нельзя видеть ему тело черницы.
Без малого полгода
чуть не каждую неделю, а в иную и по два раза надо
было поить мир-народ сначала деревни Сосновки, а потом
чуть не целой волости.
Но пирожник
не робкого десятка
был,
не струсил угроз и пуще прежнего вертелся перед Смолокуровым,
чуть не задевая его лотком и выкрикивая...
И тут еще на каждом шагу мальчишки-зазывалки то и дело в лавки к себе заманивают,
чуть не за полы проходящих хватают да так и трещат под ухо: «Что покупать изволите! У нас
есть сапоги, калоши, ботинки хороши, товар петербургский, самый настоящий английский!..» На этих Марко Данилыч уж
не обращал внимания, радехонек
был, что хоть от нищих, от яблочниц да от пирожников отделался… Эх,
было бы над кем сердце сорвать!..
Один за другим четыре стакана «кипучего, самого лучшего»
выпил Марко Данилыч и, только что маленько освежился, опять принялся торговаться. На сорока восьми рублях покончили-таки… Стали иконы подбирать — и за этим прошло
не малое время. Каждую Смолокуров оглядывал и
чуть на которой замечал хоть чуть-чуть видное пятнышко, либо царапинку, тотчас браковал, — подавай ему другую икону, без всякого изъяну. Без малого час прошел за такой меледой, наконец все отобрали и уложили. Надо расплачиваться.
Первый силач, первый красавец изо всех деревень якимовских, давно уж Гриша Моргун в чужой приход стал к обедням ходить, давно на поле Ореховом, на косовице Рязановой,
чуть не под самыми окнами Семена Парамоныча, удалой молодец звонко песни
поет, голосистым соловьем заливается…
Мало-помалу она успокоилась, корчи и судороги прекратились, открыла она глаза, отерла лицо платком, села на диван, но ни слова
не говорила. Подошла к ней Варвара Петровна со стаканом воды в руке. Большими глотками, с жадностью
выпила воду Марья Ивановна и
чуть слышно промолвила...
Был он в архалуке из тармаламы, с толстой золотой часовой цепочкой по борту; на голове сияла золотом и бирюзами расшитая тюбетейка, и
чуть не на каждом пальце
было по дорогому перстню.
— Ни-ни! — ответил Патап Максимыч. — Подъезжали
было, первая сестрица моя любезная, да он такого им пару задал, что у них
чуть не отнялись языки. Нет, пришло, видно, время, что скитам больше
не откупаться. Это ведь
не исправник,
не правитель губернаторской канцелярии. Дело шло начистоту.
Загалдели
было рабочие. Ругательства на Василья Фадеева послышались, он-де обсчитывает да обманывает. Послышались жалобы и на Марка Данилыча, без пути, дескать, драться охоч —
чуть что
не так, тотчас в зубы.
— Недалеко от нас в поволжских местах живут у меня знакомые, — сказала Аграфена Петровна. — Богатый купец, миллионщик, Марко Данилыч,
чуть ли
не самый первый по всей России рыбный торговец — Смолокуровым прозывается. Дочка у него
есть молоденькая, Дуняшей звать. Сказывали мне, что гостит она у господ Луповицких, у здешних помещиков. Марья Ивановна Алымова завезла, слышь, ее сюда еще около Троицына дня.
Не видали ль вы эту девицу?
Вскоре в луповицком корабле Илария и Сандулия
были «приведены» в новую веру, а по смерти Крискентии
чуть не насильно водворились у юродивой Серафимы Ильинишны.
—
Не знала я, что это у них
будет, — ответила в смущенье Варенька, — мне хотелось только приучить ее хоть немножко к сказаньям. Устюгов много тогда говорил,
чуть ли
не все сказанья выпел при ней.
— Лет восемнадцати либо девятнадцати, — отвечал Николай Александрыч. — А какая восторженная!..
Не была еще приведена, а уж пророчествовала.
Чуть не каждый день на нее накатывало. Одно беда, — продолжал Николай Александрыч, — недели за три до теперешнего она вдруг охладела к вере.
— Может, и увидишь, — улыбаясь, сказала Аграфена Петровна. — Теперь он ведь в здешних местах,
был на ярманке, и мы с ним видались
чуть не каждый день. Только у него и разговоров, что про тебя, и в Вихореве тоже. Просто сказать, сохнет по тебе, ни на миг
не выходишь ты из его дум. Страшными клятвами теперь клянет он себя, что уехал за Волгу,
не простившись с тобой. «Этим, — говорит, — я всю жизнь свою загубил, сам себя счастья лишил». Плачет даже, сердечный.
—
Будьте вы и мне родным отцом… в моем сиротстве… как
были вы Груне, — с низким поклоном
чуть не до земли отчаянным голосом сказала вся в слезах Дуня, обращаясь к Патапу Максимычу. — Войдите в трудное мое положение! Бог
не оставит вас за то своими милостями. Сжальтесь, смилуйтесь надо мной, отец мой второй!
— Помню. Это
было чуть ли
не накануне того дня, как в Комаров вы поехали, к матери Филагрии, что ли, — с усмешкой сказала Аграфена Петровна.
— А я
было у себя на усадьбе домик для твоего житья хотел ставить, чтобы, значит, жить тебе на своей полной воле, отдельно от моей семьи. Да
чуть ли
не опоздал, — с ласковой улыбкой проговорил Патап Максимыч.
Не очень-то доверял словам Таисеи Семен Петрович и знакомым путем пошел к кельям Манефы. И путь
не тот
был, как прежде. Тогда по зеленой луговине пролегала узенькая тропинка и вела от одной к другой, а теперь
была едва проходимая дорожка, с обеих сторон занесенная высокими снежными сугробами
чуть не в рост человека. Отряхиваясь от снега, налипшего на сапоги и самое платье, пошел саратовец на крыльцо Манефы и вдруг увидал, что пред ним по сеням идет с какой-то посудой Марьюшка.
Неточные совпадения
В красавиц он уж
не влюблялся, // А волочился как-нибудь; // Откажут — мигом утешался; // Изменят — рад
был отдохнуть. // Он их искал без упоенья, // А оставлял без сожаленья, //
Чуть помня их любовь и злость. // Так точно равнодушный гость // На вист вечерний приезжает, // Садится; кончилась игра: // Он уезжает со двора, // Спокойно дома засыпает // И сам
не знает поутру, // Куда поедет ввечеру.
И скоро звонкий голос Оли // В семействе Лариных умолк. // Улан, своей невольник доли, //
Был должен ехать с нею в полк. // Слезами горько обливаясь, // Старушка, с дочерью прощаясь, // Казалось,
чуть жива
была, // Но Таня плакать
не могла; // Лишь смертной бледностью покрылось // Ее печальное лицо. // Когда все вышли на крыльцо, // И всё, прощаясь, суетилось // Вокруг кареты молодых, // Татьяна проводила их.
Чуть отрок, Ольгою плененный, // Сердечных мук еще
не знав, // Он
был свидетель умиленный // Ее младенческих забав; // В тени хранительной дубравы // Он разделял ее забавы, // И детям прочили венцы // Друзья-соседи, их отцы. // В глуши, под сению смиренной, // Невинной прелести полна, // В глазах родителей, она // Цвела как ландыш потаенный, //
Не знаемый в траве глухой // Ни мотыльками, ни пчелой.
Как он, она
была одета // Всегда по моде и к лицу; // Но,
не спросясь ее совета, // Девицу повезли к венцу. // И, чтоб ее рассеять горе, // Разумный муж уехал вскоре // В свою деревню, где она, // Бог знает кем окружена, // Рвалась и плакала сначала, // С супругом
чуть не развелась; // Потом хозяйством занялась, // Привыкла и довольна стала. // Привычка свыше нам дана: // Замена счастию она.
В обществе и на вечеринке,
будь все небольшого чина, Прометей так и останется Прометеем, а
чуть немного повыше его, с Прометеем сделается такое превращение, какого и Овидий
не выдумает: муха, меньше даже мухи, уничтожился в песчинку!