Неточные совпадения
Прошел Великий пост, пора бы домой Мокею Данилычу, а его нет как нет. Письма Марко Данилыч в Астрахань пишет и к брату, и к знакомым;
ни от кого нет ответа. Пора б веселы́м пирком да за свадебку, да нет одного жениха, а другой без брата не венчается. Мину́л цветной мясоед, настало крапивное заговенье. Петровки подоспели, про Мокея Данилыча
ни слуху
ни духу.
Пали, наконец, слухи,
что ни Мокея,
ни смолокуровских приказчиков в Астрахани нет, откупные смолокуровские воды пустуют, остались ловцам не сданные.
В каку ямину
ни попадете — на руках, батюшка, вытащим, потому
что от старой веры не отшатываетесь.
— У Сергея Филиппыча у Орехова, слышали, я думаю, баржа с рыбой под Чебоксарами затонула, — начал рассказывать Петр Степаныч. — И рвет, и мечет, подступиться к нему невозможно, ко всякому придирается, шумит,
что голик, и кто ему на глаза
ни попал, всякого ругает на
чем свет стоит.
— Никакой записки не подавали, и никто про тебя не сказывал, — молвил Веденеев. — Воротились мы поздненько, в гостинице уж все почти улеглись, один швейцар не
спал, да и тот ворчал за то,
что разбудили. А коридорных
ни единого не было. Утром, видно, подадут твою записку.
— Когда из десяти Господних заповедей пять только останется, — сказал Дмитрий Петрович. — Когда люди до того дорастут,
что не будет
ни кражи,
ни прелюбодейства,
ни убийств,
ни обид,
ни лжи,
ни клеветы,
ни зависти… Одним словом, когда настанет Христово царство. А до тех пор?.. Прощай, однако,
спать пора…
Бывало, как
ни войдет — на всех веселый стих
нападет; такой он был затейник, такой забавник,
что, кажется, покойника сумел бы рассмешить, а мало того — и плясать бы заставил…
Врозь разлезлось и совсем хизнуло хозяйство, самый справный по деревне дом
упал, а у Пелагеи Филиппьевны
что ни год, то ребенок.
— Послезавтра беспременно выедем, — гладя дочь по головке, сказал Марко Данилыч. — Да здесь-то с
чего на тебя
напала скука такая?
Ни развеселить,
ни потешить тебя ничем невозможно… Особенных мыслей не держишь ли ты каких на уме?.. Так скажи лучше мне, откройся… Али не знаешь, каково я люблю тебя, мою ластушку?
— Эх, ваше степенство, — молвил с глубоким вздохом старый солдат. — Мила ведь сторона, где пупок резан, на кого
ни доведись; с родной-то стороны и ворона
павы красней… Стар уж я человек, а все-таки истосковались косточки по родимой землице, хочется им лечь на своем погосте возле родителей, хочется схорониться во гробу,
что из нашей сосны долблен.
— Вот те и на! Вот и
попал ерш в вёршу… А мне, признаться, и невдомек! — воскликнул Патап Максимыч. — Ну, не взыщите на старика, матушка Марфа Михайловна.
Ни вперед,
ни после не буду. А
что поначалили меня, за то вам великий поклон.
— Земля холодная, неродимая, к тому ж все лето туманы стоят да холодные росы
падают. На
что яблоки, и те не родятся. Не раз пытался я того, другого развести, денег не жалел, а не добился
ни до
чего. Вот ваши места так истинно благодать Господня.
Чего только нет? Ехал я сюда на пароходе, глядел на ваши береговые горы: все-то вишенье, все-то яблони да разные ягодные кусты. А у нас весь свой век просиди в лесах да не побывай на горах,
ни за
что не поймешь, какова на земле Божья благодать бывает.
— Знаю,
что кондрашка тебя прихватил, еще на Унже
пали мне о том вести, — говорил меж тем Корней Прожженный. —
Что, язык-то не двигается?.. Ну да ничего — ты молчи, ваше степенство, а говорить я стану с тобой. Было время — быком ревел, на нашего даже брата медведем рычал, а теперь, видно,
что у слепого кутенка, не стало
ни гласа,
ни послушания.
Плетня, однако же, парни не тронули; следа бы не оставить после себя, а перелезли через него, благо
ни души нигде не было, обошли палатку кругом и видят,
что без большого шума нельзя через дверь в нее
попасть, дверь двойного железа, на ней три замка.
Когда все успокоилось, Патап Максимыч сел в верхних горницах за самоваром вместе с Никифором. Позвали чай пить и старика Пантелея, а Василий Борисыч в подклети на печке остался.
Спать он не
спал, а лежа свои думы раздумывал. Между тем Чапурин, расспрашивая, как узнали о подломе палатки при самом начале дела, подивился,
что стук ломов первый услыхал Василий Борисыч. Не сказал на то
ни слова Патап Максимыч, но по лицу его видно было,
что он доволен.
Недели полторы тому, как она в бане парилась, а оттуда домой пошла очень уж налегке да, говорят еще, на босу ногу, а на дворе-то было вьюжно и морозно. Босыми-то ногами, слышь, в сугроб
попала, ну и слегла на другой день. Много ли такой надо? Сам знаешь, какая она телом нежная, не то
что у нас, простых людей, бабы бывают, той
ни вьюга,
ни сугроб нипочем.
—
Упали!
Упали! — раздались голоса на палубе, но никто
ни с места. Не зная, кто
упал, Никифор Захарыч, мигом сбросив с себя верхнюю одежду, бросился в Волгу. Недаром его смолоду окунем звали за то,
что ему быть на воде все одно,
что по земле ходить, и за то,
что много людей он спас своим уменьем плавать.
Неточные совпадения
Утвердившись таким образом в самом центре, единомыслие градоначальническое неминуемо повлечет за собой и единомыслие всеобщее. Всякий обыватель, уразумев,
что градоначальники: а) распоряжаются единомысленно, б)
палят также единомысленно, — будет единомысленно же и изготовляться к воспринятию сих мероприятий. Ибо от такого единомыслия некуда будет им деваться. Не будет, следственно,
ни свары,
ни розни, а будут распоряжения и пальба повсеместная.
В речи, сказанной по этому поводу, он довольно подробно развил перед обывателями вопрос о подспорьях вообще и о горчице, как о подспорье, в особенности; но оттого ли,
что в словах его было более личной веры в правоту защищаемого дела, нежели действительной убедительности, или оттого,
что он, по обычаю своему, не говорил, а кричал, — как бы то
ни было, результат его убеждений был таков,
что глуповцы испугались и опять всем обществом
пали на колени.
В довершение всего глуповцы насеяли горчицы и персидской ромашки столько,
что цена на эти продукты
упала до невероятности. Последовал экономический кризис, и не было
ни Молинари,
ни Безобразова, чтоб объяснить,
что это-то и есть настоящее процветание. Не только драгоценных металлов и мехов не получали обыватели в обмен за свои продукты, но не на
что было купить даже хлеба.
Оставшись в отведенной комнате, лежа на пружинном тюфяке, подкидывавшем неожиданно при каждом движении его руки и ноги, Левин долго не
спал.
Ни один разговор со Свияжским, хотя и много умного было сказано им, не интересовал Левина; но доводы помещика требовали обсуждения. Левин невольно вспомнил все его слова и поправлял в своем воображении то,
что он отвечал ему.
Мысли его, как и тело, совершали полный круг, не
нападая ни на
что новое.