Неточные совпадения
Как возговорит белый царь людям своим: «Ой вы гой еси, мои слуги верные, слуги верные, неизменные, вы подите-ка, поглядите-ка на те
ли на горы на Дятловы,
что там за березник мотается, мотается-шатается, к земле-матушке преклоняется?»…
Работá
ли кой-как, кончилось дело тем,
что пропившийся рабочий изменил хозяевам и завод передал разбойникам.
—
Что ты, сударыня?.. — с ужасом почти вскликнула Анисья Терентьевна. — Как сметь старый завет преставлять!.. Спокон веку водится,
что кашу да полтину мастерицам родители посылали… От сторонних книжных дач не положено брать. Опять же надо ведь мальчонке-то по улице кашу в плате нести — все бы видели да знали,
что за новую книгу садится. Вот, мать моя, принялась ты за наше мастерство, учишь Дунюшку, а старых-то порядков по ученью и не ведаешь!.. Ладно
ли так? А?
— Всяка премена во святоотеческом предании, всяко новшество, мало ль оно, велико
ли — Богу противно, — строго, громко и внушительно зачала Анисья Терентьевна. — Ежели ты, сударыня, обучая Дунюшку, так поступаешь, велик ответ пред Господом дашь. Про тех,
что соблазняют малых-то детей, какое слово в Писании сказано? «Да обесится жернов осельский на выи его, да потонет в пучине морстей». Вот
что, сударыня!..
— Пожурю! Лаской! — с насмешкой передразнила ее Анисья Терентьевна. — Не так, сударыня моя, не так…
Что про это писано?.. А?.. Не знаешь? Слушай-ка,
что: «Не ослабляй, бия младенца, аще бо лозою биеши его — не умрет, но здравее будет, ты бо, бия его по телу, душу его избавляешь от смерти; дщерь
ли имаши — положи на ню грозу свою и соблюдеши ю от телесных, да не свою волю приемши, в неразумии проку́дит девство свое». Так-то, сударыня моя, так-то, Дарья Сергевна.
— Мало
ли что люди говорят, — молвила Дарья Сергевна, — всех людских речей не переслушаешь.
— А вы уж не больно строго, — сказал на то Марко Данилыч. —
Что станешь делать при таком оскудении священства? Не то
что попа, читалок-то нашего согласу по здешней стороне ни единой нет. Поневоле за Терентьиху примешься… На Кéрженец разве не спосылать
ли?.. В скиты?..
«И то еще я замечал, — говорил он, —
что пенсионная, выйдя замуж, рано
ли поздно, хахаля заведет себе, а не то и двух, а котора у мастерицы была в обученье, дура-то дурой окажется, да к тому же и злобы много накопит в себе…» А Макрина тотчáс ему на те речи: «С мужьями у таких жен, сколько я их ни видывала, ладов не бывает: взбалмошны, непокорливы,
что ни день, то в дому содом да драна грамота, и таким женам много от супружеских кулаков достается…» Наговорившись с Марком Данилычем о таких женах и девицах, Макрина ровно обрывала свои россказни, заводила речь о стороннем, а дня через два опять, бывало, поведет прежние речи…
— Решил я. Стану просить мать Манефу, приняла бы к себе Дуню… А вы уж ее не оставьте, Дарья Сергевна, поживите с ней, покамест будет она в обученье. Она ж и привыкла к вам… Обидно даже немножко — любит она вас чуть
ли не крепче,
чем родного отца.
— Конечно, никто бы так не обучил Дунюшку, как если бы сама матушка взялась за нее, потому
что учительнее нашей матушки по всему Керженцу нет, да и по другим местам нашего благочестия едва
ли где такая сыщется.
— Какое с дороги? — сказал Смолокуров. — Ехали недолго, шести часов не ехали, не трясло, не било, ни дождем не мочило… Ты же все лежала на диванчике — с
чего бы, кажись, головке разболеться?.. Не продуло
ли разве тебя, когда наверх ты выходила?
— Не сглазил
ли ее кто? Мудреного тут нет. Народу много, а на нее, голубоньку, есть на
что посмотреть, — молвила Дарья Сергевна. — Спрысну ее через уголек — Бог даст, полегчает… Ложитесь со Христом, Марко Данилыч; утро вечера мудренее… А я,
что надо, сделаю над ней.
От пароходов
ли это, от другого
ли чего — Бог ее знает.
— Еще
чего не потребуется
ли вашему степенству?
— Полно-ка пустое-то городить, — молвил он, маленько помолчав. — Ну
что у тебя за сапоги? Стоит
ли из-за них грех на душу брать?.. Нет уж, брательник, неча делать, готовь спину под линьки да посиди потом недельки с две в кутузке.
Что станешь делать?.. Такой уж грех приключился… А он тебя беспременно заводчиком выставит… Пожалуй еще, вспороть-то тебя вспорют да на придачу по этапу на родину пошлют. Со всякими тогда, братец, острогами дорогой-то сознакомишься.
— Хозяину-то
что скажу? Об этом-то подумал
ли ты? Скажет: Сидор всему бунту зачинщик, а куда он девался?
Что я скажу?
— Ах, дуй их горой! — вскликнул Василий Фадеев. — Лодки-то, подлецы, на берегу покинут!.. Ну, так и есть… Осталась
ли хоть одна косная?.. Слава Богу, не все захватили… Мироныч, в косную!.. Приплавьте, ребята, лодки-то… Покинули их бестии, и весла по берегу разбросали… Ах, чтоб вам ро́зорвало!.. Ишь
что вздумали!.. Поди вот тут — ищи их… Ах, разбойники, разбойники!.. Вот взодрать-то бы всех до единого. Гля-кась,
что наделали!..
Чтоб угодить ему, Петр Степаныч завел любимый его разговор про рыбную часть, но тем напомнил ему про бунт в караване… Подавляя злобу в душе, угрюмо нахмурив чело, о том помышлял теперь Марко Данилыч,
что вот часа через два надо будет ехать к водяному, суда да расправы искать. И оттого не совсем охотно отвечал он Самоквасову, спросившему: есть
ли на рыбу покупатели?
«Не осерчал
ли,
что частенько ходить к нему повадился?» — думает Самоквасов.
«Не приметил
ли разве
чего Марко Данилыч? — продолжал он думать про себя.
— А тебе
что? — усмехнулся Марко Данилыч. — Закупать не хочешь
ли?.. Не советую — дело по нонешнем временам бро́совое.
— А
что, Зиновий Алексеич, возил
ли хозяюшку с дочками на ярманку? — спросил он у Доронина.
— Замолчишь
ли?.. — из себя выходя, во все горло закричал Орошин и так стукнул по столу кулаком,
что вся посуда на нем ходенем заходила. —
Чего смыслишь в этом деле?.. Какое тут есть твое понимание?..
— А
что, Митенька, не туда
ли? — с усмешкой пропищал Седов, подмигнув левым глазом и указав на лестницу,
что вела наверх к цыганкам.
— Незáдолго до нашего отъезда был он в Вольском, три дня у меня выгостил, — сказал Доронин. — Ну, и кучился тогда, не подыщу ль ему на ярманке покупателя, а ежель приищу, зáпродал бы товар-от… Теперь пишет, спрашивает, не нашел
ли покупщика… А где мне сыскать?.. Мое дело по рыбной части слепое, а ты еще вот заверяешь,
что тюлень-от и вовсе без продажи останется.
— Заждались мы тебя! Чуть-чуть не поплакали. Думали, не случилось
ли уж
чего с тобой, — говорила она, весело улыбаясь и снимая с отца шубу.
Как родного сына, холила и лелеяла «Микитушку» Татьяна Андревна, за всем у него приглядывала, обо всем печаловалась, каждый день от него допытывалась: где был вчера,
что делал, кого видел, ходил
ли в субботу в баню, в воскресенье за часы на Рогожское аль к кому из знакомых в моленну, не оскоромился ль грехом в середу аль в пятницу, не воруют
ли у него на квартире сахар, не подменивают
ли в портомойне белье, не надо ль
чего заштопать, нет
ли прорешки на шубе аль на другой одеже какой.
Покажется Татьяне Андревне,
что у Микитушки глаза мутны аль в лице побледнел, тотчас зачнутся расспросы: не болит
ли головка, лихоманка не напала
ли, не съел
ли чего лишнего, не застудил
ли себя.
— Ну
что?.. Новенького
чего нет
ли на ярманке? — спросил Смолокуров у Петра Степаныча.
— Да, — сказал Веденеев, — сломился бы, ежели б промеж нас мир да совет были, ежели бы у нас все сообща дела-то делали. А то
что у нас?.. Какое согласие?.. Только и норовят, чтобы врозь да поперек, да нельзя
ли другу-приятелю ножку подставить…
— Кашу
ли, другое
ли что, это уж мне предоставьте, — улыбаясь, ответил Дмитрий Петрович.
«
Что ж, — думает он, — дочь — чужое сокровище, расти ее, береги, учи разуму, а потом, рано
ли, поздно
ли, в чужи люди отдай!..»
— Оно, пожалуй бы,
что и так, Марко Данилыч, — отозвался Доронин. — Только уж это не больно
ли жестоко будет? Легко сказать, в кабалу! Да еще жен и детей!
— Уложено́ так царем Алексием Михайловичем, когда еще он во благочестии пребывал, благословлено святейшим Иосифом патриархом и всем освященным собором.
Чего тебе еще?.. Значит, святым духом кабала-то уставлена, а не заморскими выходцами, — горячился Марко Данилыч. — Читывал
ли ты «Уложение» да «новоуказные статьи»? Прочитай, коли не знаешь.
— Свят
ли он, не свят
ли, Господь его ведает, знаем только,
что во святых он не прославлен, — молвил Зиновий Алексеич. — Да и то сказать, кажись бы, не дело ему по торговле да кабалам судить. Дело его духовное!
— Неводко́м не будет
ли в угоду вашей милости белячка половить? — снимая картуз и нагибаясь перед Самоквасовым, спросил старший ловец. По всем его речам и по всем приемам видно было,
что он из бывалых, обхождению в трактирах обучился.
— Да ты не ори, — шепотом молвил Марко Данилыч, озираясь на Веденеева. —
Что зря-то кричать? А скажи-ка мне лучше, из рыбников с кем не покалякал
ли? Не наплели
ли они тебе
чего? Так ты, друг любезный, не всякого слушай. Из нашего брата тоже много таковых,
что ему сказать да не соврать — как-то бы и зазорно. И таких немалое число и в каждом деле, какое ни доведись, любят они помутить. Ты с ними, пожалуйста, не растабарывай. Поверь мне, они же после над тобой будут смеяться.
Так говорил едва слышно Марко Данилыч, а Доронин слушал его и молчал. И тут впало ему в голову: «С
чего это он так торопится и ни с кем про тюленя говорить не велит? Уж нет
ли тут какого подвоха?»
— Знаю, матушка, все знаю, — ответил с участьем Марко Данилыч. — Из Питера-то не привезли
ли чего утешительного? Там-то как смотрят на ваше дело?
— Да, батюшка, Марко Данилыч, дожили мы до слезовых дней, — отвечала Таифа. — Думано
ли, гадано
ли было?.. Какие бы, кажется, столпы благочестия были? Адаманты! А вот
что вышло. Истину глаголет Писание: «Несть правды под небесами».
И за то его ненавидели, а боялись чуть
ли не пуще,
чем самого Марка Данилыча.
Не было у него никакой особой части на отчете, его дело было присматривать, нет
ли где какого изъяна аль непорядка, и, ежели
что случится, о том хозяину немедля докладывать.
Самому бы идти к другу-приятелю, да то вспало на ум,
что, ежели станет он спешить чересчур, Доронин, пожалуй, подумает: нет
ли тут какого подвоха.
Живучи в Москве и бывая каждый день у Дорониных, Никита Федорыч ни разу не сказал им про Веденеева, к слову как-то не приходилось. Теперь это на большую досаду его наводило, досадовал он на себя и за то,
что, когда писал Зиновью Алексеичу, не пришло ему в голову спросить его, не у Макарья
ли Веденеев, и, ежели там, так всего бы вернее через него цены узнать.
— Доронина какого-то искал почтальон, — сказал он, входя в комнату. — А такого у нас по всей пристани нет. А на письме означено: «На Гребновскую». Спрашивал почтальон, не знает
ли кто, где тот Доронин живет — не знает никто. Так ни с
чем и уехал.
— Старуха! — молвил жене Зиновий Алексеич. — Никак я обмолвился?.. Никак проболтался?.. Наш-от гость дорогой, пожалуй, теперь догадался. Не сказать
ли уж ему всю правду, всю истинную? Друг ведь он, приятель Никитушке-то. Почитай-ка,
что пишет он про него… Все едино,
что братья… Ась?.. Как, супруга ты моя благоверная, в таком разе мне присоветуешь?
—
Что ж делать, батюшка? — сказала Татьяна Андревна. — Долго ждали, маленько-то подождут. Да вот еще Бог знает, скоро
ли Никитушка со своим тюленем покончит…
Всех далеко́ за собою оставляя, вольной птицей летит по реке пароход, а Меркулову кажется,
что он чуть
ли не на мель сел…
А пароход все тише да тише… не случилось
ли чего?