Неточные совпадения
А это вот
скажу: после таких сплеток я бы такую смотницу не
то что в дом, к дому-то близко бы не подпустила, собак на нее, на смотницу, с цепи велела спустить, поганой бы метлой со двора сбила ее, чтоб почувствовала она, подлая, что значит на честных девиц сплетки плести…
— Да чтой-то ты, Анисья Терентьевна?.. Помилуй, ради Христа, с чего ты взяла такие слова мне говорить? — взволнованным голосом, но решительно
сказала ей на
то Дарья Сергевна. — Что тебе за дело? Кто просит твоих советов да поучений?
— А в позапрошлом году, помните, как на Троицу по «Общей минеи» стала было службу справлять да из Пятидесятницы простое воскресенье сделала?.. Грехи только с ней! — улыбаясь,
сказала Дарья Сергевна. — К
тому ж и
то надо взять, Марко Данилыч, не нашего ведь она согласу…
— А вы уж не больно строго, —
сказал на
то Марко Данилыч. — Что станешь делать при таком оскудении священства? Не
то что попа, читалок-то нашего согласу по здешней стороне ни единой нет. Поневоле за Терентьиху примешься… На Кéрженец разве не спосылать ли?.. В скиты?..
— Как же
тому пособить? —
сказал Марко Данилыч и задумался.
— Уж не знаю, как сделать это, Марко Данилыч, ума не приложу, благодетель, не придумаю, — отвечала на
то хитрая Макрина. — Отписать разве матушке, чтобы к осени нову стаю келий поставила… Будет ли ее на
то согласие,
сказать не могу, не знаю.
— Все это так… Однако ж для меня все-таки рыбная часть не к руке, Марко Данилыч, —
сказал Самоквасов. — Нет, как, Бог даст, отделюсь, так прежним торгом займусь. С чего прадедушка зачинал,
того и я придержусь — сальцом да кожицей промышлять стану.
— Так что же что четвертый день? Хоть бы шестой был али седьмой, так и
то невелика беда, —
сказал Смолокуров.
— Подождешь, успеешь! —
сказал с досадой Марко Данилыч и отвернулся от рабочих; но
те все трое в один голос смелее стали просить расчета.
— Что?.. Небось теперь присмирели? — с усмешкой
сказал он. — Обождите-ка до вечера, узнаете тогда, как бунты в караване заводить! Земля-то ведь здесь не бессудная — хозяин управу найдет. Со Смолокуровым вашему брату тягаться не рука, он не
то что с водяным, с самим губернатором он водит хлеб-соль. Его на вас, голопятых, начальство не сменяет…
— Вестимо, не
тому, Василий Фадеич, — почесывая в затылках, отвечали бурлаки. — Твои слова шли к добру, учил ты нас по-хорошему. А мы-то, гляди-ка, чего сдуру-то наделали… Гля-кась, како дело вышло!.. Что теперича нам за это будет? Ты, Василий Фадеич, человек знающий, все законы произошел,
скажи, Христа ради, что нам за это будет?
— И
то, видно, украсть… Счастливо оставаться, Василий Фадеич, —
сказал Сидор.
— Всего, значит, тридцать целковых, —
сказал дядя Архип. — И подумать не захочет… Целковых по два собрать, тогда, может статься, возьмется, и
то навряд…
Сама еще не вполне сознавая неправду, Дуня
сказала, что без отца на нее скука напала. Напала
та скука с иной стороны. Много думала Дуня о запоздавшем к обеду отце, часто взглядывала в окошко, но на память ее приходил не родитель, а совсем чужой человек — Петр Степаныч. Безотвязно представал он в ее воспоминаньях… Светлый образ красивого купчика в ярком, блестящем, радужном свете она созерцала…
— А что, Марко Данилыч? Как у вас, примерно
сказать, будет насчет тюленьего жиру? — спрашивал между
тем Зиновий Алексеич у приятеля, принимая поднесенный ему стакан редкостного лянсина фу-чу-фу.
— Не след бы мне про тюлений-то жир тебе рассказывать, —
сказал Марко Данилыч, — у самого этого треклятого товару целая баржа на Гребновской стоит. Да уж так и быть, ради милого дружка и сережка из ушка. Желаешь знать напрямик, по правде,
то есть по чистой совести?.. Так вот что
скажу: от тюленя, чтоб ему дохнуть, прибытки не прытки. Самое распоследнее дело… Плюнуть на него не стоит — вот оно что.
— Да, Федор Меркулыч человек был мудрый и благочестивый, — продолжал Смолокуров. — Оттого и тюленем не займовался, опричь рыбы никогда ничего не лавливал. И бешенку на жир не топил, «грешно, говорил, таку погань в народ пускать, для
того что вкушать ее не показано…». Сынок-от не в батюшку пошел. В тюленя́ весь капитал засадить… Умно, неча
сказать… Променял шило на свайку… Нет, дружище, ежели и вперед он так пойдет, так, едучи в лодке, пуще, чем в бане, угорит.
— То-то, солдатик. А ты будь пооглядчивей да поопасливей… — внушительно
сказал приказчику Марко Данилыч. — Не ровен час — могут неприятности последовать. Больно-то много слепых не набирай.
— В трактир пошел!.. В
тот, куда рыбны торговцы по вечерам чай ходят пить, —
сказал ему Марко Данилыч.
— Нисколько мы не умничаем, господин купец, — продолжал нести свое извозчик. — А ежели нашему брату до всех до этих ваших делов доходить вплотную, где
то́ есть каждый из вас чаи распивает аль обедает, так этого нам уж никак невозможно. Наше дело —
сказал седок ехать куда, вези и деньги по такцыи получай. А ежели хозяин добрый, он тебе беспременно и посверх такцыи на чаек прибавит. Наше дело все в
том только и заключается.
— Народец-от здесь продувной! — поднимаясь с места,
сказал Веденеев. —
Того и норовят, чтобы как-нибудь поднадуть кого… Не посмотреть за ними, такую тебе стерлядь сготовят, что только выплюнуть… Схожу-ка я сам да выберу стерлядей и ножом их для приметы пристукну. Дело-то будет вернее…
Меж
тем взбешенный Орошин, не доужинав и не
сказав никому ни слова, схватил картуз и вон из трактира.
— И
то ведь я пришел покалякать с тобой, — ответил Марко Данилыч, принимаясь за налитую чашку. —
Скажи ты мне, Зиновий Алексеич, по самой сущей, по истинной правде, вот как перед Богом… Что это у тебя вечор так гребтело, когда мы с тобой насчет этого Меркулова толковали.
— Никаких теперь у меня делов с Никитой Федорычем нет… — твердо и решительно
сказал он. — Ничего у нас с ним не затеяно. А что впереди будет, как про
то знать?.. Сам понимаешь, что торговому человеку вперед нельзя загадывать. Как знать, с кем в каком деле будешь?..
Получив за его бочонки два воза персидских товаров, не сдал их хозяину, а когда
тот стал требовать,
сказал ему: «Хочешь товар получить, так подавай на меня губернатору жалобу, без
того последней тряпки не дам».
Бо́йки и резвы в своем Вольске они выросли, а теперь сидят себе да помалкивают, боясь слово
сказать, сохрани Бог не осмеяли бы, а у самих сердце так и щемит, так и ноет — расплакаться, так в
ту же пору…
И остался племянник у дяди до по́лночи, говорил с ним о делах своих и намереньях, разговорился и с сестрицами, хоть ни
той, ни другой ни «ты»
сказать, ни «сестрицей» назвать не осмелился. И хотелось бы и бояться бы, кажется, нечего, да
тех слов не может он вымолвить; язык-от ровно за порогом оставил.
— Да, —
сказал Веденеев, — сломился бы, ежели б промеж нас мир да совет были, ежели бы у нас все сообща дела-то делали. А
то что у нас?.. Какое согласие?.. Только и норовят, чтобы врозь да поперек, да нельзя ли другу-приятелю ножку подставить…
— А вот, к примеру
сказать, уговорились бы мы с вами тысяч по двадцати даром получить, — стал говорить Веденеев. — У меня наличных полтины нет, а товару всего на какую-нибудь тысячу, у вас
то же. Вот и пишем мы друг на дружку векселя, каждый тысяч по двадцати, а не
то и больше. И ежели в банках по знакомству с директорами имеем мы доверие, так вы под мой вексель деньги получаете, а я под ваш. Вот у нас с вами гроша не было, а вдруг стало по двадцати тысяч.
— Не в
том ее горе, Марко Данилыч, —
сказал на
то Петр Степаныч. — К выгонке из скитов мать Манефа давно приготовилась, задолго она знала, что этой беды им не избыть. И домá для
того в городе приторговала, и, ежели не забыли, она тогда в Петров-от день, как мы у нее гостили, на ихнем соборе других игумений и стариц соглашала, чтоб заранее к выгонке готовились… Нет, это хоть и горе ей, да горе жданное, ведомое, напредки́ знамое. А вот как нежданная-то беда приключилася, так ей стало не в пример горчее.
— Ха-ха-ха-ха! — на всю квартиру расхохотался Смолокуров. — Да что ж это вы с нами делаете, Петр Степаныч? Обещали смех рассказать да с полчаса мучили, пока не
сказали… Нарочно, что ли, на кончик его сберегли! А нечего
сказать, утешили!.. Как же теперь «Искушение»-то? Как он к своему архиерею с молодой-то женой глаза покажет… В диакониссы, что ли, ее?.. Ах он, шут полосатый!.. Штуку-то какую выкинул!.. Дарья Сергевна! Дунюшка! Подьте-ка сюда — одолжу! Угораздило же его!.. Ха-ха-ха!..
— Что ж, по-твоему? Иосиф-то патриарх без ума, что ли, подписом своим
те правила утверждал? — вспыхнув досадой на противоречие приятеля, возвысил голос Марко Данилыч. — Не греши, Зиновей Алексеич,
то памятуй, что праздное слово на страшном су́дище взыщется. Ведь это, прямо
сказать, богохульство. Так али нет?
Ничего не
сказал на
то Марко Данилыч и обернулся назад, будто рассматривать темневшую больше и больше с каждой минутой даль.
— Конечно, это доподлинно так! Супротив этого
сказать нечего, — вполголоса отозвался Доронин. — Только ведь сам ты знаешь, что в рыбном деле я на синь-порох ничего не разумею. По хлебной части дело подойди, маху не дам и советоваться не стану ни с кем, своим рассудком оборудую, потому что хлебный торг знаю вдоль и поперек. А по незнаемому делу как зря поступить? Без хозяйского
то есть приказу?.. Сам посуди. Чужой ведь он человек-от. Значит, ежели что не так, в ответе перед ним будешь.
— Что ж из
того, что доверенность при мне, —
сказал Зиновий Алексеич. — Дать-то он мне ее дал, и по
той доверенности мог бы я с тобой хоть сейчас по рукам, да боюсь, после бы от Меркулова не было нареканья… Сам понимаешь, что дело мое в этом разе самое опасное. Ну ежели продешевлю, каково мне тогда будет на Меркулова-то глаза поднять?.. Пойми это, Марко Данилыч. Будь он мне свой человек, тогда бы еще туда-сюда; свои, мол, люди, сочтемся, а ведь он чужой человек.
— Сказано тебе, какая родня, —
сказал Зиновий Алексеич пристававшему Марку Данилычу. — Такой родни до Москвы не перевешаешь. А что человек он хороший,
то верно, за
то и люблю его и, сколько смогу, ему порадею.
— Дочку привез, —
сказал дядя Архип, — с дочкой, слышь, прибыл. Как же ей здесь проживать с нашим братом бурлаком, в такой грязи да в вонище? Для
того и нанял в гостинице хорошу хватеру.
— Куда уж лучше, Марко Данилыч! О лучшем-то нечего и помышлять, —
сказала Таифа. — Хоть бы в вере-то Господь сохранил, а
то вон ведь какие напасти у нас пошли: в единоверческую многие хотят…
— Не может
того быть, матушка, — решительно
сказал Марко Данилыч. — В жизнь не поверю…
—
То не неведомо им, благодетель, — с грустью
сказала Таифа. — Люди они умные, слову Божию наученные, начетчики великие.
— Чего бы, мне кажется, много-то об этом заботиться матушке Манефе? — после недолгого молчанья
сказал Марко Данилыч. — Ежели бы еще черница сбежала али канонница, ну так еще, пожалуй. А
то ведь мирская девица, гостья. Никакого, по-моему, тут и сраму-то нет ни матушке, ни обители.
— Все бы не след матушке убиваться, —
сказал Марко Данилыч. — Кто довольно ее знает,
то худа об ней не помыслит, а ежели непутные языки болтают, плюнуть на них, да и вся недолга.
— По карману он, сударыня, ревнитель, а не по вере, — досадливо
сказала на
то мать Таифа. — Погряз в мирских делах, о духовных же не радит.
— Да, Евстигнеич, —
сказал Марко Данилыч. — Дельце есть, для
того и позвал.
— Его-то и надо объехать, —
сказал Смолокуров. — Видишь ли, дело какое. Теперь у него под Царицыном три баржи тюленьего жиру. Знаешь сам, каковы цены на этот товар. А недели через две, не
то и скорее, они в гору пойдут. Вот и вздумалось мне по теперешней низкой цене у Меркулова все три баржи купить. Понимаешь?
— Нового ничего нет, — ответил Доронин. — Что вечор говорил,
то и седни
скажу: буду ждать письма от Меркулова.
— Как знаешь, — беря картуз, с притворной холодностью молвил Смолокуров. — Желательно было услужить по приятельству. А и
то, по правде
сказать, лишня обуза с плеч долой. Счастливо оставаться, Зиновий Алексеич. На караван пора.
Не знает, за что взяться Татьяна Андревна, не придумает, что
сказать, кидается из стороны в сторону, хватается
то за одно,
то за другое — вконец растерялась, бедная. Стала, наконец, у дивана, наклонилась и окропила слезами обнаженную шею дочери.
И сушат и целя́т материнские слезы детище, глядя по
тому, отчего они льются. Слезы Татьяны Андревны целебным бальзамом канули на полную сердечной скорби Наташу. Тихо повернулась она, открыла ярко пылающее лицо и тихо припала к груди матери. Татьяна Андревна обняла ее и тихонько, чуть слышно
сказала...
В Успеньев день, поутру, Дмитрий Петрович пришел к Дорониным с праздником и разговеньем. Дома случился Зиновий Алексеич и гостю был рад. Чай, как водится, подали; Татьяна Андревна со старшей дочерью вышла, Наташа не показалась,
сказала матери, что голова у ней отчего-то разболелась. Ни слова не ответила на
то Татьяна Андревна, хоть и заметила, что Наташина хворь была притворная, напущенная.