Неточные совпадения
Свияга — та еще лучше куролесит: подошла к Симбирску, версты полторы до Волги остается, —
нет, повернула-таки в сторону и пошла с Волгой рядом: Волга на полдень, она на полночь, и верст триста реки друг дружке навстречу текут, а слиться не могут.
Икорки бы надо к блинкам — купила б исправской, хорошенькой, да купил-то, Сергевнушка,
нет,
так я уж пробоечек думала взять — и те восьмнадцать да двадцать копеек, самы последние…
Нет, говорю, сударыня, я тебе этого не спущу; хоть, говорю, и не видывала я
таких милостей, как ты, ни от Марка Данилыча, ни от Сергевнушки, а в глаза при всех тебе наплюю и, что знаю, все про тебя, все расскажу, все как на ладонке выложу…
— Это еще не беда, — заметил Смолокуров. — Разница меж нами не великая — та же стара вера, что у них, что у нас. Попов только
нет у них,
так ведь и у нас были да сплыли.
— А вы уж не больно строго, — сказал на то Марко Данилыч. — Что станешь делать при
таком оскудении священства? Не то что попа, читалок-то нашего согласу по здешней стороне ни единой
нет. Поневоле за Терентьиху примешься… На Кéрженец разве не спосылать ли?.. В скиты?..
— Зачем певицу? Брать
так уж пяток либо полдюжину. Надо, чтоб и пение, и служба вся были как следует, по чину, по уставу, — сказал Смолокуров. — Дунюшки ради хоть целый скит приволоку́, денег не пожалею… Хорошо бы старца какого ни на есть, да где его сыщешь? Шатаются, шут их возьми, волочатся из деревни в деревню — шатуны,
так шатуны и есть… Нечего делать, и со старочкой, Бог даст, попразднуем… Только вот беда, знакомства-то у меня большого
нет на Керженце. Послать-то не знаю к кому.
— Конечно, никто бы
так не обучил Дунюшку, как если бы сама матушка взялась за нее, потому что учительнее нашей матушки по всему Керженцу
нет, да и по другим местам нашего благочестия едва ли где
такая сыщется.
— Да ведь я без дела здесь, Марко Данилыч,
так попу́сту проживаю. Покамест не отделен, делов своих у меня
нет, и за чужими напоследях что-то неохота и время-то терять.
— Все это
так… Однако ж для меня все-таки рыбная часть не к руке, Марко Данилыч, — сказал Самоквасов. —
Нет, как, Бог даст, отделюсь,
так прежним торгом займусь. С чего прадедушка зачинал, того и я придержусь — сальцом да кожицей промышлять стану.
—
Нет уж увольте, Марко Данилыч, — с улыбкой ответил Петр Степаныч. — По моим обстоятельствам, это дело совсем не подходящее. Ни привычки
нет, ни сноровки. Как всего, что по Волге плывет, не переймешь,
так и торгов всех в одни руки не заберешь. Чего доброго, зачавши нового искать, старое, пожалуй, потеряешь. Что тогда будет хорошего?
— Самый он и есть, — молвил Марко Данилыч. — Зиновий Алексеич допрежь и сам-от на той мельнице жил, да вот годов уж с пяток в городу́ дом себе поставил. Важный дом, настоящий дворец. А уж в доме —
так чего-чего
нет…
— Есть, — ответил Марко Данилыч. — Супротив
таких, каков был Злобин аль теперь Сапожников,
нет, а вот хоть бы Зиновья Алексеича взять — человек состоятельный, по всей Волге известен.
— Полно-ка пустое-то городить, — молвил он, маленько помолчав. — Ну что у тебя за сапоги? Стоит ли из-за них грех на душу брать?..
Нет уж, брательник, неча делать, готовь спину под линьки да посиди потом недельки с две в кутузке. Что станешь делать?..
Такой уж грех приключился… А он тебя беспременно заводчиком выставит… Пожалуй еще, вспороть-то тебя вспорют да на придачу по этапу на родину пошлют. Со всякими тогда, братец, острогами дорогой-то сознакомишься.
— Сговоришь с ним!.. Как же!.. — молвил Василий Фадеев. — Не в примету разве вам было, как он, ничего не видя, никакого дела не разобравши, за сушь-то меня обругал? И мошенник-от я у него, и разбойник-от! Жиденька!.. Веслом, что ли, небо-то расшевырять, коли солнцо́в
нет… Собака
так собака и есть!.. Подойди-ка я теперь к нему да заведи речь про ваши дела,
так он и не знай что со мной поделает… Ей-Богу!
—
Нет, уж ты сделай
такую милость, возьми три четвертухи, пожалей нас, родимый, ведь кровь свою отдаем — ты это подумай, — умолял дядя Архип.
И долго еще, пока не стемнело,
так забавлялся,
так потешался рабочий народ. Не хи́тры затеи, дики забавы, да что же делать, когда
нет иных налицо. Надо же душу чем-нибудь отвести…
Не может налюбоваться на Дуню Наташа, меньшая Дорониных дочь, но не может и понять, отчего
так она волнуется, отчего беспокойно на месте сидит — нет-нет да и вспыхнет вся, ровно маков цвет раскраснеется…
— Да, Федор Меркулыч человек был мудрый и благочестивый, — продолжал Смолокуров. — Оттого и тюленем не займовался, опричь рыбы никогда ничего не лавливал. И бешенку на жир не топил, «грешно, говорил,
таку погань в народ пускать, для того что вкушать ее не показано…». Сынок-от не в батюшку пошел. В тюленя́ весь капитал засадить… Умно, неча сказать… Променял шило на свайку…
Нет, дружище, ежели и вперед он
так пойдет,
так, едучи в лодке, пуще, чем в бане, угорит.
— Один всего только и есть, — ответил Доронин. — Сестра еще была, да та еще при жизни родителя выделена… Матери
нет…
Так ему проторговаться, говоришь?
—
Нет уж, Марко Данилыч, какие б миллионы на рыбе ни нажить, а все-таки я буду не согласен, — с беззаботной улыбкой ответил Самоквасов.
— Конечно, — согласился Марко Данилыч. — А потом выберем денек, да к ловцам рыбу ловить. Косных у меня вдоволь… Вверх по Оке махнем, не то на Волгу покатим… Уху на бережку сварганим, похлебаем на прохладе!..
Так али
нет, Зиновий Алексеич? — прибавил он, хлопнув по плечу друга-приятеля.
— Можно и песенников, — согласился Смолокуров. — У Петра Степаныча ноги молодые да прыткие, а делов на ярманке
нет никаких. Он сам и смастерит.
Так али
нет, Петр Степаныч?
— Пустовать баржа не пустует, а все едино, что ее
нет, — ответил Марко Данилыч. — Товарец
такой у меня стоит, что только в Оку покидать.
«С кем бы это? — размышляла Татьяна Андревна, проворно подходя к окну, мимо которого заворачивали на двор сани. — Уж не из наших ли, не из вольских?.. Да шубы-то
такой во всем Вольске
нет».
—
Такое уж наше дело, — отвечал Меркулов. — Ведь я один, как перст, ни за мной, ни передо мной
нет никого, все батюшкины дела на одних моих плечах остались. С ранней весны в Астрахани проживаю, по весне на взморье, на ватагах, летом к Макарью; а зиму больше здесь да в Петербурге.
— И на другого, и на третьего рыбника, пожалуй,
таких векселей немало у Онисима Самойлыча, — продолжал Веденеев. — А его векселей ни у кого
нет. Оттого у него и сила, оттого по рыбной части он и воротит, как в голову ему забредет.
— А вот, к примеру сказать, уговорились бы мы с вами тысяч по двадцати даром получить, — стал говорить Веденеев. — У меня наличных полтины
нет, а товару всего на какую-нибудь тысячу, у вас то же. Вот и пишем мы друг на дружку векселя, каждый тысяч по двадцати, а не то и больше. И ежели в банках по знакомству с директорами имеем мы доверие,
так вы под мой вексель деньги получаете, а я под ваш. Вот у нас с вами гроша не было, а вдруг стало по двадцати тысяч.
— Да ведь это, по-моему, просто надувательство, — молвил удивленный Самоквасов. — На что же это похоже?.. Как же это
так?.. Вдруг у меня
нет ни копейки — и я двадцать тысяч ни за что ни про что получаю?.. Да это ни с чем не сообразно… Ну, а как сроки выйдут?
— Не в том ее горе, Марко Данилыч, — сказал на то Петр Степаныч. — К выгонке из скитов мать Манефа давно приготовилась, задолго она знала, что этой беды им не избыть. И домá для того в городе приторговала, и, ежели не забыли, она тогда в Петров-от день, как мы у нее гостили, на ихнем соборе других игумений и стариц соглашала, чтоб заранее к выгонке готовились…
Нет, это хоть и горе ей, да горе жданное, ведомое, напредки́ знамое. А вот как нежданная-то беда приключилася,
так ей стало не в пример горчее.
— Что это вы вздумали? Это на что? Эх, грозы-то на вас
нет! Как вам это не стыдно, Петр Степаныч, в
такой изъян входить? Не могли разве мы покататься в простой косной? Гляди-кась чего тут понаделали!.. Ах, господа, господа! Бить-то вас некому!
—
Нет, я это
так только сказал… К слову, значит, пришлось… — молвил Петр Степаныч и молодецки крикнул...
— Говорят: «Сказка — складка, а песня — быль», — усмехнулся, вслушавшись в Наташины слова, Марко Данилыч. — Пожалуй, скоро и в самом деле сбудется, про что в песне поется.
Так али
нет, Татьяна Андревна?..
Так али
нет говорю, Зиновéй Алексеич?
— Что ж, по-твоему? Иосиф-то патриарх без ума, что ли, подписом своим те правила утверждал? — вспыхнув досадой на противоречие приятеля, возвысил голос Марко Данилыч. — Не греши, Зиновей Алексеич, то памятуй, что праздное слово на страшном су́дище взыщется. Ведь это, прямо сказать, богохульство.
Так али
нет?
—
Нет, Марко Данилыч, — ответил Веденеев. — По-моему, не
так…
— Мало ль чего! Татары и кобылятину жрут, господа зайцев едят да похваливают. Вотяки с чувашами и житничками не брезгуют.
Так им закон не писан, а мы люди крещеные, от мерзости нам вкушать не подобает.
Нет уж, Петр Степаныч, пожалуйста, не паскудь ухи.
Так говорил едва слышно Марко Данилыч, а Доронин слушал его и молчал. И тут впало ему в голову: «С чего это он
так торопится и ни с кем про тюленя говорить не велит? Уж
нет ли тут какого подвоха?»
И много
такого писал, зная, что знакомый его непременно расскажет о том Меркулову, и полагая, что в Царицыне
нет никакого Веденеева, никто из Питера коммерческих писем не получает.
— Чего бы, мне кажется, много-то об этом заботиться матушке Манефе? — после недолгого молчанья сказал Марко Данилыч. — Ежели бы еще черница сбежала али канонница, ну
так еще, пожалуй. А то ведь мирская девица, гостья. Никакого, по-моему, тут и сраму-то
нет ни матушке, ни обители.
— Хорошо
так вам говорить, Марко Данилыч, — с горячностью молвила Таифа. — А из Москвы-то, из Москвы-то что пишут?.. И здесь, к кому ни зайдешь, тотчас с первого же слова про эту окаянную свадьбу расспросы начинаются… И смеются все. «Как это вы, спрашивают, рогожского-то посла сосватали?»
Нет, Марко Данилыч, велика наша печаль. Это… это…
— Покуда
так себе, — отвечал Дмитрий Петрович. — Да ведь теперь еще
нет настоящих цен, у нас развязка всегда под конец ярманки бывает. Через неделю дела пойдут бойчее.
Ходит Никита Федорыч по пристани ровно темная ночь. Торопит рабочих, а сам все раздумывает: «Что работай, что
нет — все едино, денег пропасть потратил, а все-таки остался внакладе. Вот тебе и тюлень!»
— Доронина какого-то искал почтальон, — сказал он, входя в комнату. — А
такого у нас по всей пристани
нет. А на письме означено: «На Гребновскую». Спрашивал почтальон, не знает ли кто, где тот Доронин живет — не знает никто.
Так ни с чем и уехал.
Мрачно ходил Марко Данилыч по комнате, долго о чем-то раздумывал… Дуня вошла. Думчивая
такая, цвет с лица будто сбежал. Каждый день подолгу видается она с Аграфеной Петровной, но
нет того, о ком юные думы, неясные, не понятые еще ею вполне тревожные помышленья. Ровно волной его смыло, ровно ветром снесло. «Вот уж неделя, как
нет», — думает Дуня… Думает, передумывает и совсем теряется в напрасных догадках.
— Покорнейше благодарим, Никита Федорыч, только увольте, пожалуйста, — отвечает он на приглашения Меркулова. — Нам ведь
нет туда ходу, мы ведь третьего класса — на то порядок. Вы вот в первом сели,
так вам везде чистый путь, а нашему брату за эту перегородку пройти нельзя.
У нас в России
нет такой…
Нет, больше не бьют,
такая досада.
— Четыре раза звонила, а все-таки
нет никого, — кротко она говорила. — Самовар дайте мне, пожалуйста, да чайный прибор.
Нет,
так лучше, как американец говорил: только что умрешь, тотчас тебе и суд, тотчас тебе и место, где Господь присудит…
И ведь нигде, опричь Макарья, ни на единой ярманке
нет такой мерзости…