Неточные совпадения
Улыбнулась Дуня, припала личиком к груди тут
же сидевшей Дарьи Сергевны. Ровно мукá, побелела Анисья Терентьевна, задрожали у ней губы, засверкали глаза и запрыгали… Прости-прощай, новенький домик с полным хозяйством!.. Прости-прощай, капитал на разживу! Дымом разлетаются заветные думы, но опытная в житейских делах мастерица виду не подала, что у ней нá сердце. Скрепя досаду, зачала было выхвалять перед Марком Данилычем Дунюшку: и разуму-то она острого, и
такая девочка понятливая, да
такая умная.
— Что ты, сударыня?.. — с ужасом почти вскликнула Анисья Терентьевна. — Как сметь старый завет преставлять!.. Спокон веку водится, что кашу да полтину мастерицам родители посылали… От сторонних книжных дач не положено брать. Опять
же надо ведь мальчонке-то по улице кашу в плате нести — все бы видели да знали, что за новую книгу садится. Вот, мать моя, принялась ты за наше мастерство, учишь Дунюшку, а старых-то порядков по ученью и не ведаешь!.. Ладно ли
так? А?
— Это еще не беда, — заметил Смолокуров. — Разница меж нами не великая — та
же стара вера, что у них, что у нас. Попов только нет у них,
так ведь и у нас были да сплыли.
А тут дня через четыре Троица — не ехать
же от
такого праздника; через неделю после Троицы память по Олене Петровне.
«И то еще я замечал, — говорил он, — что пенсионная, выйдя замуж, рано ли поздно, хахаля заведет себе, а не то и двух, а котора у мастерицы была в обученье, дура-то дурой окажется, да к тому
же и злобы много накопит в себе…» А Макрина тотчáс ему на те речи: «С мужьями у
таких жен, сколько я их ни видывала, ладов не бывает: взбалмошны, непокорливы, что ни день, то в дому содом да драна грамота, и
таким женам много от супружеских кулаков достается…» Наговорившись с Марком Данилычем о
таких женах и девицах, Макрина ровно обрывала свои россказни, заводила речь о стороннем, а дня через два опять, бывало, поведет прежние речи…
— Разве что
так, — молвила Макрина. — Не знаю только, какое будет на то решение матушки. Завтра
же напишу ей.
—
Так что
же? — спросила Макрина.
Не перечьте вы мне, Христа ради, отучится Дуня, вам
же все останется, — не везти
же мне тогда добро из обители…» И на то поворчала Манефа, хоть и держала на уме: «Подай-ка, Господи, побольше
таких благодетелей…» И сдержал свое обещанье Марко Данилыч: когда взял обученную дочку из обители — все покинул матери Манефе с сестрами.
Говорено это было Великим постом, и после того Смолокуров ни разу вида не подавал, намеку никакого не сделал насчет этого, сам
же с собой
таку думу раздумывал: «Где ж в нашем городе Дуне судьбу найти?..
— Это с непривычки. Вишь, народу-то что!.. А музыка-то? Не слыхивала
такой? Почище нашего органа? А? Ничего, привыкай, привыкай, Дунюшка, не все
же в четырех стенах сидеть, придется и выпрыгнуть из родительского гнездышка.
—
Так вы заходите
же к нам, когда удосужитесь… Посидим, покалякаем. Оченно будем рады, — провожая гостя, говорил Марко Данилыч. — По ярманке бы вместе когда погуляли, Зиновья Алексеича в компанию прихватили бы… Милости просим, мы люди простые, и жалуйте к нам попросту, без чинов.
—
Так что
же что четвертый день? Хоть бы шестой был али седьмой,
так и то невелика беда, — сказал Смолокуров.
—
Так почто
же нам харчиться-то да работу у других хозяев упущать? — громко заговорили все рабочие. — Власть ваша, а это уж не порядки. Рассчитайте нас, как следует.
— А за что мне в перву-то голову отвечать? — тоскливо заговорил Сидор Аверьянов, хорошо знакомый и с Казанью, и с Самарой. — Что я первый заговорил с проклятым жидом…
Так что
же?.. А галдеть да буянить, разве я один буянил?.. Тут надо по-божески. По-справедливому, значит… Все галдели, все буянили — так-то.
— Смирится он!.. Как
же! Растопырь карман-от! — с усмешкой ответил Василий Фадеев. — Не на таковского, брат, напали… Наш хозяин и в малом потакать не любит, а тут шутка ль, что вы наделали?.. Бунт!.. Рукава засучивать на него начали, обстали со всех сторон. Ведь мало бы еще,
так вы бы его в потасовку… Нечего тут и думать пустого — не смирится он с вами…
Так доймет, что до гроба жизни будете нонешний день поминать…
— Да как
же я по ярманке-то без шапки пойду? Там казаки по улицам
так и шныряют, — пожалуй, как раз заподозрят в чем да стащут меня…
— Сбежать задумал, — молвил Сидор. — Так-то сходнее: и спина целей, и за работу седни
же…
— Сговоришь с ним!.. Как
же!.. — молвил Василий Фадеев. — Не в примету разве вам было, как он, ничего не видя, никакого дела не разобравши, за сушь-то меня обругал? И мошенник-от я у него, и разбойник-от! Жиденька!.. Веслом, что ли, небо-то расшевырять, коли солнцо́в нет… Собака
так собака и есть!.. Подойди-ка я теперь к нему да заведи речь про ваши дела,
так он и не знай что со мной поделает… Ей-Богу!
И долго еще, пока не стемнело,
так забавлялся,
так потешался рабочий народ. Не хи́тры затеи, дики забавы, да что
же делать, когда нет иных налицо. Надо
же душу чем-нибудь отвести…
— Грибам не род, капуста не доспела, — с усмешкой пискнул Седов. — опять
же мы не дома. А в пути сущим пост разрешается.
Так ли, Марко Данилыч?.. Ты ведь в Писании боек — разреши спор…
— Как
так? — спросил Орошин, зорко глядя на Смолокурова. — До сей поры про
такие товары мне что-то не доводилось слыхать… Стоют
же чего-нибудь?..
— Куда суешься?.. Кто тебя спрашивает?.. Знай сверчок свой шесток — слыхал это?.. Куда лезешь-то, скажи? Ишь какой важный торговец у нас проявился! Здесь, брат, не переторжка!.. Как
же тебе, молодому человеку, перебивать меня, старика… Два рубля сорок пять копеек,
так и быть, дам… — прибавил Орошин, обращаясь к Марку Данилычу.
Дом
же господарский, гнездо свое семейное свил Зиновий Алексеич чуть не на самом краю
так называемых Гор, в раскинувшемся привольно по правому берегу Волги, красиво обстроенном Вольске.
Десять годов с половиной
так прожила честная вдовица и столь
же тихо угасла, сколь тихо протекла жизнь ее, полезная для всех, кто ни знал ее.
Бо́йки и резвы в своем Вольске они выросли, а теперь сидят себе да помалкивают, боясь слово сказать, сохрани Бог не осмеяли бы, а у самих сердце
так и щемит,
так и ноет — расплакаться,
так в ту
же пору…
— Да так-то оно
так, — промолвил Смолокуров. — Однако уж пора бы и зачинать помаленьку, а у нас и разговоров про цены еще не было. Сами видели вчерась, какой толк вышел… Особливо этот бык круторогий Онисим Самойлыч… Чем бы в согласье вступать, он уж со своими подвохами. Да уж и одурачили
же вы его!.. Долго не забудет. А ни́што!.. Не чванься, через меру не важничай!.. На что это похоже?.. Приступу к человеку не стало, ровно воевода какой — курице не тетка, свинье не сестра!
— А вот, к примеру сказать, уговорились бы мы с вами тысяч по двадцати даром получить, — стал говорить Веденеев. — У меня наличных полтины нет, а товару всего на какую-нибудь тысячу, у вас то
же. Вот и пишем мы друг на дружку векселя, каждый тысяч по двадцати, а не то и больше. И ежели в банках по знакомству с директорами имеем мы доверие,
так вы под мой вексель деньги получаете, а я под ваш. Вот у нас с вами гроша не было, а вдруг стало по двадцати тысяч.
— Да ведь это, по-моему, просто надувательство, — молвил удивленный Самоквасов. — На что
же это похоже?.. Как
же это
так?.. Вдруг у меня нет ни копейки — и я двадцать тысяч ни за что ни про что получаю?.. Да это ни с чем не сообразно… Ну, а как сроки выйдут?
— Чему
же смеяться-то тут? — холодно промолвил Марко Данилыч. — Не лиха беда от
такого несчастья и совсем с ума своротить… Шутка сказать, цела баржа судака!.. На плохой конец, двадцать тысяч убытку.
— Значит, веру в силу молитвы имеет, — молвил Марко Данилыч. — Сказано: по вере вашей будет вам. Вот ему и досадно теперича на матерей. Что ж тут
такого?.. До кого ни доведись!.. Над кем-нибудь надо
же сердце сорвать!
И
так он сказал это слово, как будто сегодня только узнал про им
же состряпанное дельце.
—
Так чего
же ради горевать матушке, что племянницу замуж выдали? — спросил Марко Данилыч.
— Ай-ай-ай!.. Как
же это не доглядела матушка!.. У нее завсегда
такой строгой порядок ведется. Как
же это она
такого маху дала?.. — качая головой, говорил Марко Данилыч.
— Да хоть сегодня
же, только что жар свали́т, — сказал Смолокуров. — Сейчас пошлю, сготовили бы косную, а мало —
так две.
Вышло
так, что, обойдя старших, в одну и ту
же минуту Петр Степаныч поднес стакан Дуне Смолокуровой, а Дмитрий Петрович — Наталье Зиновьевне. Палючими глазами глядят оба на красавиц.
Сам на себя не может надивиться — смел и игрив он в последнее время среди женщин бывал,
так и сыпáл перед ними речами любезными, веселил их шутками и затейными разговорами, а теперь
же слова промолвить не может.
— А как
же? — вскликнул Смолокуров. — Благочестивыми царями
так уставлено, патриархом благословлено…
—
Так ведь это в притче сказано, — возразил Дмитрий Петрович. — А в повелении Христовом, в молитве Господней что сказано? «И остави нам долги наши, яко
же и мы оставляем должником нашим».
— Ничего, дело не плохое, — отвечал Смолокуров. — Тут главное дело — охота. Закажи ты в любой гостинице стерляжью уху хоть в сорок рублев, ни приятности, ни вкуса
такого не будет. Главное дело охота… Вот бы теперь, мы сидим здесь на бережку, — продолжал благодушествовать Смолокуров, — сидим в своей компании, и семейства наши при нас — тихо, приятно всем… Чего
же еще?
— Да ты не ори, — шепотом молвил Марко Данилыч, озираясь на Веденеева. — Что зря-то кричать? А скажи-ка мне лучше, из рыбников с кем не покалякал ли? Не наплели ли они тебе чего?
Так ты, друг любезный, не всякого слушай. Из нашего брата тоже много таковых, что ему сказать да не соврать — как-то бы и зазорно. И
таких немалое число и в каждом деле, какое ни доведись, любят они помутить. Ты с ними, пожалуйста, не растабарывай. Поверь мне, они
же после над тобой будут смеяться.
—
Так смотри
же ты у меня, Зиновий Алексеич, прималчивай покамест, — после недолгого молчанья стал опять ему шептать Марко Данилыч.
Доронин был встревожен неуместными приставаньями Марка Данилыча. «Что это ему на разум пришло? И для чего он
так громко заговорил про это родство, а про дело вел речь шепотком? Не
такой он человек, чтобы зря что-нибудь сделать, попусту слова он не вымолвит. Значит, к чему-нибудь да повел
же он
такие речи».
—
Так как
же бы нам, Василий Фадеич, Марка-то Данилыча повидать? — заискивающим голосом спросила Таифа. — Сделайте милость, скажите, дома он или отъехал куда с каравана?
— Дочку привез, — сказал дядя Архип, — с дочкой, слышь, прибыл. Как
же ей здесь проживать с нашим братом бурлаком, в
такой грязи да в вонище? Для того и нанял в гостинице хорошу хватеру.
— Хорошо
так вам говорить, Марко Данилыч, — с горячностью молвила Таифа. — А из Москвы-то, из Москвы-то что пишут?.. И здесь, к кому ни зайдешь, тотчас с первого
же слова про эту окаянную свадьбу расспросы начинаются… И смеются все. «Как это вы, спрашивают, рогожского-то посла сосватали?» Нет, Марко Данилыч, велика наша печаль. Это… это…
— Да как
же это не простясь-то? Помилуйте! Как
же это возможно? Нешто
так делается?
— Слава Богу, поколь Господь грехам терпит, — молвила Таисея и тотчас
же попрекнула Петра Степаныча: — А вы тогда на неделю от нас поехали да
так и не бывали.
— Вот оно что! — сказала Таисея. —
Так это ты его умчал. А я
таки на него погневалась, посерчала. Думаю, как
же это
так? Гостил, гостил, рады ему были ото всей души, всячески старались угодить, а он хоть бы плюнул.
— Все ж
таки… Как
же это возможно. Пойду пожурю ее, — молвила Татьяна Андревна.