Неточные совпадения
Свияга — та еще лучше куролесит: подошла к Симбирску, версты полторы до Волги остается, — нет, повернула-таки в
сторону и пошла
с Волгой рядом: Волга на полдень, она на полночь, и верст триста реки
друг дружке навстречу текут, а слиться не могут.
— Розно толкуют-с, — перебирая пальцами и глядя в
сторону, ответил Фадеев. — На орошинских баржáх был намедни разговор, что тюленю надо быть рубля на два, а по
другим караванам толкуют, что будет два
с гривной, даже двух рублей
с четвертаком ожидают. Дело закрытое-с…
А было то в ночь на светлое Христово воскресенье, когда, под конец заутрени, Звезда Хорасана, потаенная христианка, первая
с иереем христосовалась. Дворец сожгли, останки его истребили, деревья в садах порубили. Запустело место. А речку, что возле дворца протекала,
с тех пор прозвали речкою Царицей. И до сих пор она так зовется. На Волге
с одной
стороны устья Царицы город Царицын стоит,
с другой — Казачья слободка, а за ней необъятные степи, и на них кочевые кибитки калмыков.
Посадив возле себя за стол
с одной
стороны Меркулова, а
с другой Лизу, Татьяна Андревна медленно стала вычитывать...
Стоял в ней столярный станок, возле него
с одной
стороны стол со слесарными снарядами,
с другой — столярный верстак; в углу, у окна кожей обитый полок для чинки и сборки часов, к печи приставлен небольшой горн
с раздувальным мехом для плавки, литья, паянья и для полуды; у
другого окна стоят на свету два пристолья для резьбы и золоченья, а по полкам расставлены заготовленные иконы и разная утварь, дожидавшая очереди для починки или переделки.
День был ясный, и она, потихоньку пробираясь в тени по
другой стороне улицы, поверсталась
с гостиницей, где жили Смолокуровы.
Не смолоченный хлеб на гумне люди веют, не буен ветер, доброе зерно оставляя, летучую мякину в
сторону относит, — один за
другим слабосильные бойцы поле покидают, одни крепконогие, твердорукие на бою остаются. Дрогнула, ослабела ватага якимовская, к самой речке миршенцы ее оттеснили. Миршенские старики
с подгорья радостно кричат своим...
Это — сокровенная сионская горница. Тут бывают раденья Божьих людей. Рядом вдоль всей горницы коридор, а по
другую его
сторону семь небольших комнат, каждая в одно окно, без дверей из одной в
другую. Во время о́но в те комнаты уединялись генеральские собутыльники
с девками да молодками, а теперь люди Божьи, готовясь к раденью, облачаются тут в «белые ризы». Пред сионской горницей были еще комнаты, уставленные старой мебелью, они тоже бывали назаперти. Во всем нижнем этаже пахло сыростью и затхлостью.
В трех углах и по
сторонам дверей входной и
другой, что выходила в коридор, стояли высокие бронзовые канделябры, тоже
с зажженными свечами, а в переднем углу перед образами теплилось двенадцать разноцветных лампад.
И то взять, ежели ехать в Фатьянку, нашего села не миновать;
с какой
стороны ни поезжай —
другой дороги нет.
Долго бы лежать тут Марку Данилычу, да увидела его соседка Акулина Прокудина. Шла Акулина
с ведрами по воду близ того места, где упал Марко Данилыч. Вгляделась… «Батюшки светы!.. Сам Смолокуров лежит». Окликнула — не отвечает, в
другой, в третий раз окликнула — ни словечка в ответ. Поставила Акулина ведра, подошла: недвижим Марко Данилыч, безгласен, рот на
сторону, а сам глухо хрипит. Перепугалась Акулина, взяла за руку Марка Данилыча — не владеет рука.
Хоть бежать, так в ту же пору Василью Борисычу. Да бежать-то некуда — горница людей полна, и все над ним весело смеются.
С одной
стороны держит его Никитишна, а
с другой — сам Патап Максимыч стоит, ухвативши за плечо зятя любезного.
Гости Патапа Максимыча один за
другим по
сторонам разъехались. Один Колышкин доехал
с ним вместе до губернского города. Там у него и пристал Патап Максимыч
с Груней, там и дожидался утра, когда шедший вверх по Оке пароход должен был отваливать.
Николай Александрыч сидел в
стороне, наряду
с другими.
Слышит Дуня — смолкли песни в сионской горнице. Слышит — по обеим
сторонам кладовой раздаются неясные голоса,
с одной — мужские,
с другой — женские. Это Божьи люди в одевальных комнатах снимают «белые ризы» и одеваются в обычную одежду. Еще прошло несколько времени, голоса стихли, послышался топот,
с каждой минутой слышался он тише и тише. К ужину, значит, пошли. Ждет Дуня. Замирает у ней сердце — вот он скоро придет, вот она узнает тайну, что так сильно раздражает ее любопытство.
Грозно сделал Илюшка два-три шага вперед, но Акулина успела ему шепнуть, что
с зазнобой его сидит не кто
другой, а зять Патапа Максимыча, человека сильного и властного по всей
стороне.
Минею Парамонову
с осиповским токарем идти было по дороге, но к ним пристал и дюжий Илья, хоть его деревня Пустобоярово была совсем в
другой стороне. Молча шли они, и, когда вышли за ежовскую околицу, вымолвил слово Илья...
В эту совсем почти заброшенную Асафову избу пришли воровские други его, а пришли врознь и в разное время, один пришел
с одной
стороны Осиповки,
другой —
с другой, чтобы, в случае коли бы накрыли, не заметили бы по следу, что двое зараз из одного места приходили к Асафу.
Не очень-то доверял словам Таисеи Семен Петрович и знакомым путем пошел к кельям Манефы. И путь не тот был, как прежде. Тогда по зеленой луговине пролегала узенькая тропинка и вела от одной к
другой, а теперь была едва проходимая дорожка,
с обеих
сторон занесенная высокими снежными сугробами чуть не в рост человека. Отряхиваясь от снега, налипшего на сапоги и самое платье, пошел саратовец на крыльцо Манефы и вдруг увидал, что пред ним по сеням идет
с какой-то посудой Марьюшка.
Неточные совпадения
На миг умолкли разговоры; // Уста жуют. Со всех
сторон // Гремят тарелки и приборы, // Да рюмок раздается звон. // Но вскоре гости понемногу // Подъемлют общую тревогу. // Никто не слушает, кричат, // Смеются, спорят и пищат. // Вдруг двери настежь. Ленский входит, // И
с ним Онегин. «Ах, творец! — // Кричит хозяйка: — наконец!» // Теснятся гости, всяк отводит // Приборы, стулья поскорей; // Зовут, сажают двух
друзей.
И сколько раз уже наведенные нисходившим
с небес смыслом, они и тут умели отшатнуться и сбиться в
сторону, умели среди бела дня попасть вновь в непроходимые захолустья, умели напустить вновь слепой туман
друг другу в очи и, влачась вслед за болотными огнями, умели-таки добраться до пропасти, чтобы потом
с ужасом спросить
друг друга: где выход, где дорога?
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку
с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности
с одной
стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя,
с другой же
стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?
Потом появились прибавления
с хозяйской
стороны, изделия кухни: пирог
с головизною, куда вошли хрящ и щеки девятипудового осетра,
другой пирог —
с груздями, пряженцы, маслянцы, [Маслянцы — клецки в растопленном масле.] взваренцы.
Чичиков тоже устремился к окну. К крыльцу подходил лет сорока человек, живой, смуглой наружности. На нем был триповый картуз. По обеим
сторонам его, сняв шапки, шли двое нижнего сословия, — шли, разговаривая и о чем-то
с <ним> толкуя. Один, казалось, был простой мужик;
другой, в синей сибирке, какой-то заезжий кулак и пройдоха.