Неточные совпадения
Подобравшись под сильное крыло неприкосновенного барина, лесная вольница по-прежнему продолжала
дела свои, но только по его приказам — так говорит предание.
Выхваляли свахи
своих невест пуще Божьего милосердия, хвастали про них без совести и всеми мерами уговаривали Марка Данилыча,
делом не волоча, перстнями меняться, златой чарой переливаться.
Как поверить, чтоб она из одной бескорыстной любви к безматерней сиротке решилась беззаветно посвятить ей
дни свои.
Была она вдова губернского секретаря, служившего когда-то в полиции и скончавшего пьяные
дни свои под забором невдалеке от питейного.
Она во всю мочь «караул», а он-то ее перекрикивает: «Жена да боится
своего мужа!..»
Дело ночное, шабры сбегутся — сраму-то что, содом-от какой!..
Потому, исполняя желание Марка Данилыча, хоть и в ущерб благолепию службы в
своей часовне, послала она пять наилучших певиц правого крылоса, а с ними уставщицу Макрину, умную, вкрадчивую, ловкую на обхожденье с богатыми благодетелями и мастерски умевшую обделывать всякие
дела на пользу обители.
«И то еще я замечал, — говорил он, — что пенсионная, выйдя замуж, рано ли поздно, хахаля заведет себе, а не то и двух, а котора у мастерицы была в обученье, дура-то дурой окажется, да к тому же и злобы много накопит в себе…» А Макрина тотчáс ему на те речи: «С мужьями у таких жен, сколько я их ни видывала, ладов не бывает: взбалмошны, непокорливы, что ни
день, то в дому содом да драна грамота, и таким женам много от супружеских кулаков достается…» Наговорившись с Марком Данилычем о таких женах и девицах, Макрина ровно обрывала
свои россказни, заводила речь о стороннем, а
дня через два опять, бывало, поведет прежние речи…
Конечно, если б это
дело сбылось, матушка Манефа Дунюшку поближе бы к келье
своей поместила, в
своей бы «стае».
Душевную бы чистоту хранила и бесстрастие телесное, от злых бы и плотских отлучалась, стыденьем бы себя украшала, в нечистых беседах не беседовала, а пошлет Господь судьбу — делала бы супругу все ко благожитию, чад воспитала бы во благочестии, о доме пеклась бы всячески, простирала бы руце
своя на вся полезная, милость бы простирала к бедному и убогому и тем возвеселила бы
дни своего сожителя и лета бы его миром исполнила…
У Лещовых гостей было много, но Дуня никого даже не заметила, но, бывши с отцом в Петров
день на старом
своем пепелище, в обители матушки Манефы, казанского купчика Петра Степаныча Самоквасова маленько заприметила.
— Да ведь я без
дела здесь, Марко Данилыч, так попу́сту проживаю. Покамест не отделен, делов
своих у меня нет, и за чужими напоследях что-то неохота и время-то терять.
— Как-нибудь да
поделим, — молвил Петр Степаныч. — Я и на то, пожалуй, буду согласен, чтоб деньгами за
свою часть в заводах получить… Новы бы тогда построил…
Целый ряд баржéй стоял на Гребновской с рыбой Марка Данилыча; запоздал маленько в пути караван его, оттого и стоял он позадь других, чуть не у самого стрежня Оки. Хозяева обыкновенно каждый
день наезжают на Гребновскую пристань… У прорезей, что стоят возле ярманочного моста, гребцы на косной со смолокуровского каравана ждали Марка Данилыча. В первый еще раз плыл он на
свой караван.
Другие бурлаки тоже не чаяли добра от водяного. Понадеясь на
свои паспорты, они громче других кричали, больше наступали на хозяина, они же и по местам не пошли. Теперь закручинились. Придется, сидя в кутузке, рабочие
дни терять.
Сладились наконец. Сошлись на сотне. Дядя Архип пошел к рабочим, все еще галдевшим на седьмой барже, и объявил им о сделке. Тотчас один за другим стали Софронке руки давать, и паренек, склонив голову, робко пошел за Архипом в приказчикову казенку. В полчаса
дело покончили, и Василий Фадеев, кончивший меж тем
свою лепортицу, вырядился в праздничную одежу, сел в косную и, сопровождаемый громкими напутствованиями рабочих, поплыл в город.
И
дело говорил он, на пользу речь вел. И в больших городах и на ярманках так у нас повелось, что чуть не на каждом шагу нестерпимо гудят захожие немцы в
свои волынки, наигрывают на шарманках итальянцы, бренчат на цимбалах жиды, но раздайся громко русская песня — в кутузку певцов.
В чаянье другого двугривенного, а глядя по
делу и целого рублевика, проглаголавший писарь вскочил поспешно со стула, отвел Марка Данилыча в сторону и, раболепно нагнувшись к плечу его, вполголоса стал уговаривать, чтоб он рассказал
свою надобность, уверяя, что и без капитана он всякое
дело может обделать.
Всем доставалось — клял и ругал в уме
своем Марко Данилыч бурлаков, клял и ругал водяного за то, что уехал на завтрак, чайников клял-проклинал, что вздумали в самый тот
день завтраком задобрить начальство, даже Никиту клял и ругал, зачем завтрак сготовил…
— То Орошин, а то мы! — нехотя промолвил Марко Данилыч. — Всяк по
своему расчету ведет
дела. Орошину, значит, расчет, а нам его нет.
— Уж как мне противен был этот тюлень, — продолжал
свое Смолокуров. — Говорить даже про него не люблю, а вот поди ж ты тут — пустился на него… Орошин, дуй его горой, соблазнил… Смутил, пес… И вот теперь по его милости совсем я завязался. Не поверишь, Зиновий Алексеич, как не рад я тюленьему промыслу, пропадай он совсем!.. Убытки одни… Рыба —
дело иное: к Успеньеву
дню расторгуемся, надо думать, а с тюленем до самой последней поры придется руки сложивши сидеть. И то половины с рук не сойдет.
— Молод телом, а старенек, видно,
делом, — кивнув на Петра Степаныча, заметил Зиновий Алексеич, напрасно стараясь вызвать улыбку на затуманившемся лице
своем.
— Нисколько мы не умничаем, господин купец, — продолжал нести
свое извозчик. — А ежели нашему брату до всех до этих ваших делов доходить вплотную, где то́ есть каждый из вас чаи распивает аль обедает, так этого нам уж никак невозможно. Наше
дело — сказал седок ехать куда, вези и деньги по такцыи получай. А ежели хозяин добрый, он тебе беспременно и посверх такцыи на чаек прибавит. Наше
дело все в том только и заключается.
И остался племянник у дяди до по́лночи, говорил с ним о
делах своих и намереньях, разговорился и с сестрицами, хоть ни той, ни другой ни «ты» сказать, ни «сестрицей» назвать не осмелился. И хотелось бы и бояться бы, кажется, нечего, да тех слов не может он вымолвить; язык-от ровно за порогом оставил.
— Ничего,
дело не плохое, — отвечал Смолокуров. — Тут главное
дело — охота. Закажи ты в любой гостинице стерляжью уху хоть в сорок рублев, ни приятности, ни вкуса такого не будет. Главное
дело охота… Вот бы теперь, мы сидим здесь на бережку, — продолжал благодушествовать Смолокуров, — сидим в
своей компании, и семейства наши при нас — тихо, приятно всем… Чего же еще?
— Конечно, это доподлинно так! Супротив этого сказать нечего, — вполголоса отозвался Доронин. — Только ведь сам ты знаешь, что в рыбном
деле я на синь-порох ничего не разумею. По хлебной части
дело подойди, маху не дам и советоваться не стану ни с кем,
своим рассудком оборудую, потому что хлебный торг знаю вдоль и поперек. А по незнаемому
делу как зря поступить? Без хозяйского то есть приказу?.. Сам посуди. Чужой ведь он человек-от. Значит, ежели что не так, в ответе перед ним будешь.
— Что ж из того, что доверенность при мне, — сказал Зиновий Алексеич. — Дать-то он мне ее дал, и по той доверенности мог бы я с тобой хоть сейчас по рукам, да боюсь, после бы от Меркулова не было нареканья… Сам понимаешь, что
дело мое в этом разе самое опасное. Ну ежели продешевлю, каково мне тогда будет на Меркулова-то глаза поднять?.. Пойми это, Марко Данилыч. Будь он мне
свой человек, тогда бы еще туда-сюда;
свои, мол, люди, сочтемся, а ведь он чужой человек.
Крестясь и поминая родителей, доброхотные датели в строгом молчанье творят Христову заповедь; так же крестясь и так же безмолвно принимают их подаяния голодные и холодные, неимущие и увечные, и те сборщики, что Божьему
делу отдали труд
свой и все
свое время.
Но всехвальная рогожская учительница мать Пульхерия на то, бывало, говаривала: «Был бы в вере тверд, да был бы всегдашним нашим заступником пред сильными внешнего мира, и все согрешения его вольные и невольные, яже словом и яже
делом, на
свою душу беру».
И действительно, Сырохватов при каждом случае являлся ходатаем за
своих одноверцев перед властями, и в самом
деле о прощении его грехов усердно молились по многим часовням и кельям.
Пришли старицы к щедрому благодетелю с великим горем
своим: со́
дня на
день ожидают они за Волгу петербургского генерала; значит, скоро будет скитам конец положен, скоро настанет падение славного Керженца, скоро настанет мерзость запустения на месте святе.
— А у нас-то в обители, Марко Данилыч, какое
дело сделалось, — начала, в
свою очередь, жалобиться мать Таисея. — Помните, как на Петров-от
день гостили вы у нас в Комарове, Самоквасов Петр Степаныч да панковский приказчик Семен Петрович были у нас?
По три года каждым летом в Комарове он гащивал. Каждый Божий
день увещал, уговаривал ее повенчаться, каждый раз обещалась она, но до другого года откладывала. А как после дедовой кончины сам себе хозяином стал, наотрез ему отказала. «Побáловались и шабаш, — она молвила, — и мне, и тебе
свой путь-дорога, ищи невесту хорошую». Пугала, что будет злою женой, неугодливой.
Все терпел, все сносил и в надежде на милости всем, чем мог, угождал наемный люд неподступному хозяину; но не было ни одного человека, кто бы любил по душе Марка Данилыча, кто бы, как за
свое, стоял за добро его, кто бы рад был за него в огонь и в воду пойти. Между хозяином и наймитами не душевное было
дело, не любовное, а корыстное, денежное.
— Смерть не люблю!.. — с сердцем, отрывисто вскликнул Корней, отвернувшись от Марка Данилыча. — Терпеть не могу, ежели мне кто в моих
делах помогает. От помощников по́соби мало, а пакостей вдоволь. Кажись бы, мне не учиться стать хитрые
дела одной
своей башкой облаживать?..
Только что ушел Смолокуров, спешными шагами прошла к мужу Татьяна Андревна и рассказала ему
свои догадки. Изумился Зиновий Алексеич, но решил пока в это
дело не мешаться, и если сама Наташа не заведет речи про Веденеева, не говорить об нем ни полслова.
Обольстила тебя Звезда Хорасана; ради ее, недостойной, часто ты царские
дела свои покидаешь.
А старая ханша
свое продолжает: «Верно я знаю, сын мой любезный, что на другой
день джу́мы, вечером поздно, будет у ней в гостях собака-гяур, ее полюбовник.
— А ты не вдруг… Лучше помаленьку, — грубо ответил Корней. — Ты, умная голова, то разумей, что я Корней и что на всякий спех у меня
свой смех. А ты бы вот меня к себе в дом повел, да хорошеньку фатеру отвел, да чайком бы угостил, да винца бы поднес, а потом бы уж и спрашивал, по какому
делу, откуда и от кого я прибыл к тебе.
А Василий Фадеев попятился к самому порогу. В знак покорности склонил он голову, робко вытянул вперед гусиную шею
свою, а сам искоса то и
дело поглядывает на вспылившего хозяина.
А Дмитрий Петрович держит
свое на уме: «Авось и мое
дело до Покрова выгорит. Скорей бы Никита Сокровенный приезжал. Я ему тюленя сосватаю, а он Наташу мне сватай…»
Бежит, стрелой летит пароход. Берега то и
дело меняются. Вот они крытые густой изумрудной зеленью, вот они обнаженные давними оползнями, разукрашенные белыми, зеленоватыми, бурыми и ясно-красными лентами опоки. Впереди желтеют пески левого берега и пески отмелей; видится, будто бы водный путь прегражден, будто не будет выхода ни направо, ни нáлево. Но вот выдвинулся крутой мыс, снизу доверху облепленный деревянными домиками, а под ним широкая, синеводная Сура, славная
своими жирными, янтарными стерлядями.
Про себя говорят: «Хлеба не сеем, работы не работаем, потому что сеем слово Господне и работаем на Бога, по вся
дни живота
своего в трудах и в молитве пребываем».
— А что, князь, не слыхать в самом
деле, чтоб нынешней ярманкой дурманом кого-нибудь опоили да ограбили? — спросил он, когда татарин кончил песню
свою.
—
Дня через три все покончим. Потерпите немножко, — стоял на
своем Никита Федорыч.
А тут поскорости, как стал Патап Максимыч
свои басни плести, будто по его хотенью то
дело состряпалось, про Сеньку и толковать перестали.
— По судам
дело наше пошло, — отвечал Петр Степаныч. — Обнадеживают, что скоро покончат. По осени надо будет
свое получить.
Видимо, уклонялась Манефа от неприятного разговора и все расспрашивала про
свою казначею Таифу, видел ли он ее у Макарья, исправилась ли она
делами, не говорила ль, когда домой собирается.
— Что ж?.. Матушке
свое, а нам
свое… — резко ответил Петр Степаныч. — Сама говоришь, что не долго ей жить… Ну и кончено
дело — она помрет, а наша жизнь еще впереди…
— Полноте!.. Как это возможно! — вступился Феклист. — Ни вашего приказанья, ни ваших милостей мы не забыли и в жизнь
свою не забудем… А другое
дело и опасаться-то теперь Чапурина нечего — славит везде, что сам эту свадебку состряпал… Потеха, да и только!..
— Видите ли, почтеннейший Тимофей Гордеич, — с озабоченным видом
свое говорил Веденеев. — То
дело от нас не уйдет, Бог даст, на
днях хорошенько столкуемся, завтра либо послезавтра покончим его к общему удовольствию, а теперь не можете ли вы мне помочь насчет вашего племянника?.. Я и сам теперь, признаться, вижу, не надо бы мне было с ним связываться.