Неточные совпадения
В тридцати деревнях не одну сотню ученых медведей мужики перелобанили, а
сами по миру пошли: все-таки — отхожий промысел.
Редкий творческий дар имела она — иной раз
такое выдумает, что после
сама надивиться не может.
Поученья о дьяволе и аде мастерица расширяла, когда ученики станут «псалтырь говорить», — тут по целым часам рассказывает, бывало, им про козни бесовские и
так подробно расписывает мучения грешников, будто
сама только что из ада выскочила.
Так учила Анисья Терентьевна, и далеко разносилась о ней слава, как о
самой премудрой учительнице.
— Если все
так,
так, по мне, ничего, — молвил Марко Данилыч. — А как насчет обученья? Это и для Дуни, и для меня
самое первое дело.
— Конечно, никто бы
так не обучил Дунюшку, как если бы
сама матушка взялась за нее, потому что учительнее нашей матушки по всему Керженцу нет, да и по другим местам нашего благочестия едва ли где
такая сыщется.
Поджидая дочку и зная, что года через два, через три женихи станут свататься, Марко Данилыч весь дом переделал и убрал его с невиданной в том городке роскошью — хоть в
самой Москве любому миллионщику
такой дом завести.
Чтение книг раскрыло Дуне новый, неведомый дотоле ей мир, целые вечера, бывало, просиживала она над книгами,
так что отец начинал уж немножко хмуриться на дочку, глаз бы не попортила либо
сама, борони Господи, не захворала.
Говорено это было Великим постом, и после того Смолокуров ни разу вида не подавал, намеку никакого не сделал насчет этого,
сам же с собой
таку думу раздумывал: «Где ж в нашем городе Дуне судьбу найти?..
Перепугался и Марко Данилыч, никогда не видывал он Дуню
такою,
сама Дуня удивилась, взглянув на себя в зеркало.
— Напрасно
так говорите, — покачивая головой, сказал Смолокуров. — По нонешнему времени эта коммерция
самая прибыльная — цены, что ни год, все выше да выше, особливо на икру. За границу, слышь, много ее пошло, потому и дорожает.
—
Самый он и есть, — молвил Марко Данилыч. — Зиновий Алексеич допрежь и сам-от на той мельнице жил, да вот годов уж с пяток в городу́ дом себе поставил. Важный дом, настоящий дворец. А уж в доме —
так чего-чего нет…
— Нечего нам у тебя проживаться. Расчет подавай! Просили, просили приказчика, четвертый день прошел, а рассчитывать нас не рассчитывает…
Так сам рассчитай — ты хозяин, дело твое…
— Да что ж это
такое будет, Василий Фадеич?.. — заговорили двое-трое из рабочих. — Вечор ты
сам учил нас говорить покрепче с хозяином, а теперь вон что зачал толковать. Нешто это по-божески?
— Мне всего три целковых получки… А как засадят,
так в
самом деле накладно будет… Дороже обойдется… Я сбегу.
— Не след бы мне про тюлений-то жир тебе рассказывать, — сказал Марко Данилыч, — у
самого этого треклятого товару целая баржа на Гребновской стоит. Да уж
так и быть, ради милого дружка и сережка из ушка. Желаешь знать напрямик, по правде, то есть по чистой совести?..
Так вот что скажу: от тюленя, чтоб ему дохнуть, прибытки не прытки.
Самое распоследнее дело… Плюнуть на него не стоит — вот оно что.
— Да, — продолжал Смолокуров, — этот тюлень теперича
самое последнее дело. Не рад, что и польстился на
такую дрянь — всего только третий год стал им займоваться… Смолоду у меня не лежало сердце к этому промыслу. Знаешь ведь, что от этого от
самого тюленя брательнику моему, царство ему небесное, кончина приключилась: в море потоп…
— Завсегда
так надо делать, чтобы каждого сорта товар хоть по сколько-нибудь, хоть по
самой малости налицо был.
—
Так что ж тебе сухоти́ться?..
Сам кашу заварил,
сам и расхлебывай, — сказал Смолокуров.
— Можно и песенников, — согласился Смолокуров. — У Петра Степаныча ноги молодые да прыткие, а делов на ярманке нет никаких. Он
сам и смастерит.
Так али нет, Петр Степаныч?
—
Самый буянственный человек, — на все стороны оглядываясь, говорил Василий Фадеев. — От него вся беда вышла… Он, осмелюсь доложить вашей милости, Марко Данилыч, на все художества завсегда первым заводчиком был. Чуть что не по нем, тотчас всю артель взбудоражит. Вот и теперь — только что отплыли вы, еще в виду косная-то ваша была, Сидорка, не говоря ни слова, котомку на плечи да на берег. За ним все слепые валом
так и повалили.
А биржа появилась-таки на ярманке, но
сама собой и не там, где было указано.
А без трактира все-таки не обошлось — бок о бок с железным домом на
самом юру, ровно гриб, вырос трех — либо четырехъярусный каменный трактир ермолаевский.
Ровно кольнуло что Марка Данилыча. Слегка нахмурился он, гневно очами сверкнув, но не ответил ни слова Седову. Простой был человек Смолокуров, тонкостям и вежливостям обучен не был, но, обожая свою Дуню, не мог равнодушно сносить
самой безобидной насчет ее шутки. Другой кто скажи
такие слова, быть бы великому шуму, но Седов капиталом мало чем уступал Смолокурову — тут поневоле смолчишь, особливо ежели не все векселя учтены… Круто поворотясь к Орошину, Марко Данилыч спросил...
— Народец-от здесь продувной! — поднимаясь с места, сказал Веденеев. — Того и норовят, чтобы как-нибудь поднадуть кого… Не посмотреть за ними,
такую тебе стерлядь сготовят, что только выплюнуть… Схожу-ка я
сам да выберу стерлядей и ножом их для приметы пристукну. Дело-то будет вернее…
— И то ведь я пришел покалякать с тобой, — ответил Марко Данилыч, принимаясь за налитую чашку. — Скажи ты мне, Зиновий Алексеич, по
самой сущей, по истинной правде, вот как перед Богом… Что это у тебя вечор
так гребтело, когда мы с тобой насчет этого Меркулова толковали.
Дом же господарский, гнездо свое семейное свил Зиновий Алексеич чуть не на
самом краю
так называемых Гор, в раскинувшемся привольно по правому берегу Волги, красиво обстроенном Вольске.
Бо́йки и резвы в своем Вольске они выросли, а теперь сидят себе да помалкивают, боясь слово сказать, сохрани Бог не осмеяли бы, а у
самих сердце
так и щемит,
так и ноет — расплакаться,
так в ту же пору…
— Да так-то оно
так, — промолвил Смолокуров. — Однако уж пора бы и зачинать помаленьку, а у нас и разговоров про цены еще не было.
Сами видели вчерась, какой толк вышел… Особливо этот бык круторогий Онисим Самойлыч… Чем бы в согласье вступать, он уж со своими подвохами. Да уж и одурачили же вы его!.. Долго не забудет. А ни́што!.. Не чванься, через меру не важничай!.. На что это похоже?.. Приступу к человеку не стало, ровно воевода какой — курице не тетка, свинье не сестра!
— На то кредит… Без кредиту шагу нельзя ступить, на нем вся коммерция зиждется… Деньги что? Деньги что вода в плесу — один год мелко, а в другой дна не достанешь, омут. Как вода с места на место переливается,
так и деньги — на то коммерция! Конечно, тут
самое главное дело: «не зевай»… Умей, значит, работáть, умей и концы хоронить.
— Да, ихнее дело, говорят, плоховато, — сказал Смолокуров. — Намедни у меня была речь про скиты с
самыми вернейшими людьми. Сказывают, не устоять им ни в каком разе, беспременно, слышь, все порешат и всех черниц и белиц по разным местам разошлют. Супротив
такого решенья никакими, слышь, тысячами не откупишься. Жаль старух!.. Хоть бы дожить-то дали им на старых местах…
А
сам ног под собой не слышит.
Так бы вот и кинулся,
так бы и расцеловал пурпуровые губки, нежные ланиты, сверкающие чудным блеском глаза.
Сам на себя не может надивиться — смел и игрив он в последнее время среди женщин бывал,
так и сыпáл перед ними речами любезными, веселил их шутками и затейными разговорами, а теперь же слова промолвить не может.
— Говорят: «Сказка — складка, а песня — быль», — усмехнулся, вслушавшись в Наташины слова, Марко Данилыч. — Пожалуй, скоро и в
самом деле сбудется, про что в песне поется.
Так али нет, Татьяна Андревна?..
— Вот они! — молвил ловец, опрастывая рашню у ног Самоквасова, и потом, взявши за ус
самого крупного рака, приподнял его кверху и молвил: — Вот
так мастеровой, скоро его не признаешь: по ножницам швец, по щетине чеботарь. Два рога да не бык, шесть ног да без копыт!
— Конечно, это доподлинно
так! Супротив этого сказать нечего, — вполголоса отозвался Доронин. — Только ведь
сам ты знаешь, что в рыбном деле я на синь-порох ничего не разумею. По хлебной части дело подойди, маху не дам и советоваться не стану ни с кем, своим рассудком оборудую, потому что хлебный торг знаю вдоль и поперек. А по незнаемому делу как зря поступить? Без хозяйского то есть приказу?..
Сам посуди. Чужой ведь он человек-от. Значит, ежели что не
так, в ответе перед ним будешь.
— Этого никак невозможно, — сказал, ломаясь, Василий Фадеев. —
Самого хозяина вам в караване видеть ни в каком разе нельзя. А ежели у вас какая есть к нему просимость,
так просим милости ко мне в казенку; мы всякое дело можем в наилучшем виде обделать, потому что мы
самый главный приказчик и весь караван на нашем отчете.
Такое у нас рассуждение держат, и
сама я
так понимаю.
—
Таких же, как и все, — ответила Таисея. — Сначала-то в недоуменье была, и на того думала, и на другого; чего греха таить, мекала и на тебя, и как приехала из Питера Таифа,
так все это дело и распутала, как по ниточкам. А потом и
сам Патап Максимыч сказывал, что давно Василья Борисыча в зятья себе прочил.
Хорошо едят по скитам, а
таких обедов, каким угостил матерей Марко Данилыч,
сама Таифа не то что на Керженце, ни в Москве, ни в Питере, у
самых богатых людей не видывала.
— Что за нужда нáскорь приспела? — хмурясь, Прожженный спросил. — Володерова поучить аль другого кого объемелить? Ежель Володерова,
так его не вдруг обкузьмишь.
Сам огонь и воду прошел.
— И во сне
такого дельца не грезилось — ровно
само с лука спрянуло.
— Ну, это ина статья, — заговорили бурлаки совсем другим уже голосом и разом сняли перед хозяином картузы и шапки. — Что ж ты, ваше степенство, с
самого начала
так не сказал? А то и нас на грех, и себя на досаду навел. Тебе бы с первого слова сказать, никто бы тебе супротивного слова не молвил.
Ходит Никита Федорыч по пристани ровно темная ночь. Торопит рабочих, а
сам все раздумывает: «Что работай, что нет — все едино, денег пропасть потратил, а все-таки остался внакладе. Вот тебе и тюлень!»
— Да при всяких, когда до чего доведется, — отвечал трактирщик. —
Самый доверенный у него человек. Горазд и Марко Данилыч любого человека за всяко облаять, а супротив Корнея ему далеко.
Такой облай, что слова не скажет путем, все бы ему с рывка. Смолокуров,
сами знаете, и спесив, и чванлив, и держит себя высоко, а Корнею во всем спускает. Бывает, что Корней и
самого его обругает на чем свет стоит, а он хоть бы словечко в ответ.
— Этот Корней с письмом ко мне от Смолокурова приехал, — шепотом продолжал Володеров. — Вот оно, прочитайте, ежели угодно, — прибавил он, кладя письмо на стол. — У Марка Данилыча где-то там на Низу баржа с тюленем осталась и должна идти к Макарью. А как у Макарья цены стали
самые низкие, как есть в убыток, по рублю да по рублю с гривной,
так он и просит меня остановить его баржу, ежели пойдет мимо Царицына, а Корнею велел плыть ниже, до
самой Бирючьей Косы, остановил бы ту баржу, где встретится.
— За что ж вы
так честите наш товарец?.. Кажется, он всегда хо́док бывал… — сказал Никита Федорыч, а у
самого сердце
так и разрывается.
— Валил бы лучше в Волгу свое сокровище. Выгоднее, право выгодней будет, — кричал ему вслед Корней Евстигнеев. — Вот
так купец-торговец!.. Три баржи с грузом, а
сам с голым пузом! Эй, воротись, получай по два пятака за баржу — все-таки тебе хоть какой-нибудь барыш будет.
Долго, до
самой полночи ходил он по комнате, думал и сто раз передумывал насчет тюленя. «Ну что ж, — решил он наконец, — ну по рублю продам, десять тысяч убытку, опричь доставки и других расходов; по восьми гривен продам — двадцать тысяч убытку. Убиваться не из чего — не по миру же, в
самом деле, пойду!.. Барышу наклад родной брат, то один, то другой на тебя поглядит… Бог даст, поправимся, а все-таки надо скорей с тюленем развязаться!..»
А Наташа думала: «Когда ж мой Митенька скажет словами то, что
так ясно очами говорит…» Было бы скучно сидеть с ними Дунюшке, но
сама она потонула в думах.