Неточные совпадения
«Страх Божий
при обученье девиц у нас в обители первое
дело, — спешит тогда отвечать Макрина, — потому что и в Писании сказано: «Страх Божий начало премудрости…» И, сказавши, опять замолчит либо сведет речь на другое.
При Дунюшке до ее возраста останусь, где б она ни жила, — конечно, ежели это вашей родительской воле будет угодно, — а отвезете ее, в дому у вас я на один
день не останусь.
Последнее мое вам слово: будет Дунюшка жить в обители, и я с ней буду, исполню завет Оленушкин, не захотите, чтоб я была
при ней,
дня в дому у вас не останусь…
— Мое
дело сторона, — вмешалась
при этом Макрина. — А по моему рассужденью, было бы очень хорошо, если б и
при Дунюшке в обители Дарья Сергевна жила. Расскажу вам, что у нас в Комарове однажды случилось, не у нас в обители — у нас на этот счет оборони Господи, — а в соседней в одной.
— Говорю им, обождите немножко, вот, мол, хозяин подъедет, без хозяина, говорю, я не могу вам расчетов дать, да и денег
при мне столько не имеется, чтобы всех ублаготворить… И слушать не хотят-с… Вечор даже бунта чуть не подняли, насилу улестил их, чтобы хоть до сегодняшнего-то
дня обождали.
— По рублику бы с брата мы поклонились вашей милости — шестидесятью целковыми… Прими, сударь, не ломайся!.. Только выручи, Христа ради!..
При расчете с каждого человека ты бы по целковому взял себе, и
дело бы с концом.
— Подь-ка, в самом
деле, Митенька, — ласково пропищал Седов. — Пометь, в самом
деле, стерлядок-то, да и прочую рыбу подбери…
При тебе бы повар и заготовку сделал… А то в самом
деле плутоват здесь народ-от…
На другой
день седовласый жених, все еще не видавшись с невестой, поехал к беглому попу, что проживал
при злобинской часовне.
А как только кончилось ваше
дело, припрятанный-то капитал
при вас, а долгу ни копейки.
— Да матери тут
при чем же? — спросил Самоквасов. — Они-то чем виноваты?.. Неужто в самом
деле ореховский судак оттого затонул, что в Комарове плохо молились?
— Ничего,
дело не плохое, — отвечал Смолокуров. — Тут главное
дело — охота. Закажи ты в любой гостинице стерляжью уху хоть в сорок рублев, ни приятности, ни вкуса такого не будет. Главное
дело охота… Вот бы теперь, мы сидим здесь на бережку, — продолжал благодушествовать Смолокуров, — сидим в своей компании, и семейства наши
при нас — тихо, приятно всем… Чего же еще?
— Что ж из того, что доверенность
при мне, — сказал Зиновий Алексеич. — Дать-то он мне ее дал, и по той доверенности мог бы я с тобой хоть сейчас по рукам, да боюсь, после бы от Меркулова не было нареканья… Сам понимаешь, что
дело мое в этом разе самое опасное. Ну ежели продешевлю, каково мне тогда будет на Меркулова-то глаза поднять?.. Пойми это, Марко Данилыч. Будь он мне свой человек, тогда бы еще туда-сюда; свои, мол, люди, сочтемся, а ведь он чужой человек.
В тот
день, после обычного крестного хода на воду, купцы по лавкам служили благодарные молебны за окончание
дел и раздавали
при этом щедрую милостыню.
И действительно, Сырохватов
при каждом случае являлся ходатаем за своих одноверцев перед властями, и в самом
деле о прощении его грехов усердно молились по многим часовням и кельям.
— Моя вина, матушка, простите, ради Христа! — молвил на то Самоквасов. — Дело-то больно спешное вышло тогда. Сеня и то всю дорогу твердил, как ему было совестно не простившись уехать. Я в ответе, матушка, Сеня тут ни
при чем.
— Еще будучи в Питере, — говорила Таифа, — отписала я матушке, что хотя, конечно, и жаль будет с Комаровом расстаться, однако ж вконец сокрушаться не след. Доподлинно узнала я, что выгонка будет такая же, какова была на Иргизе. Часовни, моленные, кельи порушат, но хозяйства не тронут. Все останется
при нас. Как-нибудь проживем. В нашем городке матушка места купила. После Ильина
дня хотела туда и кельи перевозить, да вот эти неприятности, да матушкины болезни задержали…
А Наташа про Веденеева ни с кем речей не заводит и с каждым
днем становится молчаливей и задумчивей. Зайдет когда
при ней разговор о Дмитрии Петровиче, вспыхнет слегка, а сама ни словечка. Пыталась с ней Лиза заговаривать, и на сестрины речи молчала Наташа, к Дуне ее звали — не пошла. И больше не слышно было веселого, ясного, громкого смеха ее, что с утра до вечера, бывало, раздавался по горницам Зиновья Алексеича.
—
При себе больше держит, редко куда посылает, разве по самым важным
делам, — отвечал Володеров. — Парень ухорез, недаром родом сызранец. Не выругавшись, и Богу не помолится.
—
При каких же
делах он у Смолокурова? — спросил Меркулов.
— До последней капельки. Одна ведь только она была.
При ней пошло не то житье. Известно, ежели некому добрым хозяйством путем распорядиться, не то что вотчина, царство пропадет. А ее
дело девичье. Куда же ей? Опять же и чудит без меры. Ну и пошло все врознь, пошло да и поехало. А вы, смею спросить, тоже из господ будете?
— Теперь нет, а
дня через два либо через три будет довольно, — ответил Меркулов. — Я сам от Царицына ехал
при тюлене, только в Казани сел на пароход, чтоб упредить караван, оглядеться до него у Макарья, ну и к ценам приноровиться.
— Ярманка, сударь, место бойкое, недобрых людей в ней довольно, всякого званья народу у Макарья не перечтешь. Все едут сюда, кто торговать, а кто и воровать… А за нашим хозяином нехорошая привычка водится: деньги да векселя завсегда
при себе носит… Долго ль до греха?.. Подсмотрит какой-нибудь жулик да в недобром месте и оберет дочиста, а не то и уходит еще, пожалуй… Зачастую у Макарья бывают такие
дела. Редкая ярманка без того проходит.
—
Дня через два станет на Гребновской, я ее на буксир пароходу сдал. Мартын Семенов
при ней остался, а рабочих я расчел, — ответил Флор Гаврилов.
Досадно было это Морковникову —
при стороннем человеке как-то неловко ему
дела по тюленю кончать, но не вон же идти — остался.
— Говорить-то все говорят, что она тут была ни
при чем, а я что-то мало веры тому даю… Не такая девка, чтобы в тако
дело не впутаться. Добра, а уж такая озорная, такая баламутка, что нигде другой такой не сыскать, — отвечал на то Сурмин.
Оскорбляются… «Мы, — пишут, — посла к вам по духовному
делу послали, а вы его оженили, да еще у церковного попа повенчали!» Такую остуду от первейших благодетелей принять большой расчет, особливо
при надлежащей ну́жде.
— Будни, — со сладкой потяготой зевая и набожно крестя разинутый рот, лениво промолвил Феклист Митрич. — Кому теперь у нас по улицам шляться?.. Всяк
при своем
деле — кто работает, кто отдыхает… Хоша и до меня доведись — нешто стал бы я теперь по улицам шманяться, ежели б не нужное
дело… Не праздник седни, чтобы слоны-то продавать.
— Какое ж могло быть у ней подозренье? — отвечал Феклист Митрич. — За
день до Успенья в городу она здесь была, на стройку желалось самой поглядеть. Тогда насчет этого
дела с матерью Серафимой у ней речи велись. Мать Манефа так говорила: «На беду о ту пору благодетели-то наши Петр Степаныч с Семеном Петровичем из скита выехали —
при ихней бытности ни за что бы не сталось такой беды, не дали бы они, благодетели, такому
делу случиться».
В тот же
день вечером Веденеев, сидя за чайным столом у Дорониных, рассказал, как собирал он вести про Петра Степаныча. Много шутили, много смеялись над тем, как провел он старого Самоквасова, но не могли придумать, зачем понадобилось Петру Степанычу ехать в скиты за Волгу.
При Лизе с Наташей Веденеев смолчал о Фленушке, но, улучив время, сказал о том и Зиновью Алексеичу, и Татьяне Андревне. Зиновий Алексеич улыбнулся, а Татьяна Андревна начала ворчать...
Не то на
деле вышло: черствое сердце сурового отреченника от людей и от мира дрогнуло
при виде братней нищеты и болезненно заныло жалостью. В напыщенной духовною гордыней душе промелькнуло: «Не напрасно ли я пятнадцать годов провел в странстве? Не лучше ли бы провести эти годы на пользу ближних, не бегая мира, не проклиная сует его?..» И жалким сумасбродством вдруг показалась ему созерцательная жизнь отшельника… С детства ни разу не плакивал Герасим, теперь слезы просочились из глаз.
Дня через три отправил он на баржу Марка Данилыча короба с книгами. Медной полушки никогда не упускал Смолокуров и потому наперед заявил Герасиму Силычу, что
при случае вычтет с него какую следует плату за провоз клади и за проезд его самого.
— Петром Александрычем, — отрывисто молвил и быстро махнул рукавом перед глазами, будто норовясь муху согнать, а в самом-то
деле, чтобы незаметно смахнуть с седых ресниц слезу, пробившуюся
при воспоминанье о добром командире. — Добрый был человек и бравый такой, — продолжал старый служака. — На Кавказе мы с ним под самого Шамиля́ ходили!..
— Голубушка!.. Марья Ивановна!.. — радостно вскрикнула Дуня. — Погостите подольше!.. Вы мне свет и радость!
При вас я ровно из забытья вышла, ровно из мертвых встала… А без вас и
день в тоске, и ночь в тоске — не глядела бы на вольный свет…
Вечером того же
дня Марко Данилыч
при Дуне и
при Дарье Сергевне говорил своей гостье...
Сам Доронин тут ни
при чем, для того что сами вы, отец наш и благодетель, по своей прозорливости лучше меня, неразумного, знать изволите, что рыбного
дела он смыслом своим обнять не годится.
Как ярый гром из тихого ясного неба грянули эти слова над Марком Данилычем. Сразу слова не мог сказать. Встрепенулось было сердце радостью
при вести, что давно оплаканный и позабытый уж брат оказался в живых, мелькнула в памяти и тесная дружба и беззаветная любовь к нему во
дни молодости, но тотчас же налетела хмарая мрачная дума: «Половину достатков придется отдать!.. Дунюшку обездолить!.. Врет Корней!»
— Отпустите, Марко Данилыч, — продолжала Марья Ивановна. — Каково в самом
деле целый месяц ей одной быть. Конечно,
при ней Дарья Сергевна останется, да ведь у нее и без того сколько забот по хозяйству. Дунюшке одной придется скучать.
— Эх, Оленушка, Оленушка! Да с чего ты, болезная, таково горько кручинишься?.. Такая уж судьба наша женская. На том свет стоит, милая, чтоб мужу жену колотить. Не
при нас заведено, не нами и кончится. Мужнины побои
дело обиходное, сыщи-ка на свете хоть одну жену небитую. Опять же и то сказать: не бьет муж, значит, не любит жену.
— Да. Ты правду сказала.
Дела поистине чудные. Устами людей сам Бог говорит…
При тебе это было. И чем говорил он, превечный, всесовершенный, всевысочайший разум? Телесными устами ничтожного человека, снедью червей, созданьем врага!.. Поистине чу́дное тут
дело его милосердья к душам человеческим.
«Ото всяких ересей блюди себя опасно…» —
при первом чтении письма эти слова прошли незамеченными, но потом то и
дело стали звучать в ушах Дуни.
— Пущай каждый подпишет, сколько кто может внести доронинским зятьям наличными деньгами. Когда подпишетесь, тогда и смекнем, как надо
делом орудовать. А по-моему бы, так: пущай завтра пораньше едет кто-нибудь к Меркулову да к Веденееву и каждый свою часть покупает. Складчины тогда не будет, всяк останется
при своем, а товар весь целиком из наших рук все-таки не уйдет, и тогда какие цены ни захотим, такие и поставим… Ладно ль придумано?
— Послушайте, — крепко ухватившись за руку Никиты Федорыча, задыхающимся почти голосом вскричал Смолокуров. — Хоть на три
дня!.. Всего только на три денька!.. В три-то
дня ведь пятой доли товара не свезти с вашего каравана… Значит, не выйду из ваших рук… На три
дня, Никита Федорыч, только на три денечка!.. Будьте милостивы,
при случае сам заслужу.
Церковным попам спервоначалу-то это не больно было в охоту, потому что у них по будням-то одни колокола службу правят, а поп с дьячком да причетники либо спят, либо бражничают, а тут каждый
при своем
деле будь.
Ни слова не сказал Патап Максимыч, слушая речи Михайла Васильича. Безмолвно сидел он, облокотясь на стол и склонив на руку седую голову. То Настю-покойницу вспоминал, то глумленье Алешки над ним самим, когда был он у него по
делу о векселях. Хватил бы горячим словом негодяя, да язык не ворочается: спесь претит
при всех вымолвить, как принял его Алешка после своей женитьбы, а про Настю даже намекнуть оборони Господи и помилуй!
Помнишь, Михайло Васильич,
при тебе тогда я его уговаривал заняться
делом — на Горах промыслá разводить.
— Груня, сряжайся, — сказал Патап Максимыч. — Завтра утром со мной поедешь. Ребятишки с отцом останутся, я буду
при болящем, а ты съездишь за Авдотьей Марковной. Так
делу быть.
— Горя не видится, а заботы много! — ответила Аграфена Петровна. — Вот теперь к Марку Данилычу едем.
При смерти лежит, надобно
делам порядок дать, а тятенька его
дел не знает. Вот и заботно.
— Нет, — ответила Аграфена Петровна. — Ни родства, ни свойства, да и знакомы не очень коротко. Да ведь
при больном нет никого присмотреть за
делами. Потому тятенька и поехал.
— Один я не вскрою, — громко сказал Патап Максимыч. — Другое
дело, когда будет налицо́ Авдотья Марковна… И тогда надо будет вскрыть
при сторонних, а еще бы лучше
при ком из начальства, наветов бы после не было.
— Доброе
дело, спасенное
дело,
при том же весьма благочестивое и душе многоспасительное, — сказал отец Прохор, прибирая уютную горенку, где по стульям и на обветшалом диване были разбросаны домашние вещи.