Неточные совпадения
Таковы сказанья на Горах. Идут они от дедов, от прадедов. И у русских людей, и у мордвы с черемисой о русском заселенье
по Волге преданье
одно.
В стары годы на Горах росли леса кондовые, местами досель они уцелели, больше
по тем местам, где чуваши́, черемиса да мордва живут. Любят те племена леса дремучие да рощи темные, ни
один из них без ну́жды деревцá не тронет; рони́ть лес без пути, по-ихнему, грех великий,
по старинному их закону: лес — жилище богов. Лес истреблять — Божество оскорблять, его дом разорять, кару на себя накликать. Так думает мордвин, так думают и черемис, и чувашин.
В тридцати деревнях не
одну сотню ученых медведей мужики перелобанили, а сами
по миру пошли: все-таки — отхожий промысел.
Одного закала были, хоть
по разным дорогам шли.
Зараз двух невест братья приглядели — а были те девицы меж собой свойственницы, сироты круглые, той и другой
по восьмнадцатому годочку только что ми́нуло. Дарья Сергевна шла за Мокея, Олена Петровна за Марку Данилыча. Сосватались в Филипповки; мясоед в том году был короткий, Сретенье в Прощено воскресенье приходилось, а старшему брату надо было в Астрахань до во́дополи съездить. Решили венчаться на Красну горку, обе свадьбы справить зáраз в
один день.
Марко Данилыч тотчас в Астрахань сплыл, в Красной Яр ездил, в Гурьев городок, в Уральск, везде о брате справлялся, но нигде ничего проведать не мог…
Одно лишь узнал в Астрахани, что
по тем удальцам, кои ездили с ним, давно панихиды отпели.
Отец-от отопком щи хлебал, матенка на рогожке спала, в
одном студеном шушунишке
по пяти годов щеголяла, зато какая-то, пес их знает, была елистраторша, а дочку за секлетаря, что ли, там за какого-то выдала…
Краем уха слушала россказни мастерицы про учьбу́ ребятишек, неохотно отвечала ей на укоры, что держит Дуняшу не
по старинным обычаям, но, когда сказала она, что Ольга Панфиловна срамит ее на базаре, как бы застыла на месте, слова не могла ответить… «В трубы трубят, в трубы трубят!» — думалось ей, и, когда мастерица оставила ее
одну, из-за густых ресниц ее вдруг полилися горькие слезы.
Называла
по именам дома богатых раскольников, где от того либо другого рода воспитания вышли дочери такие, что не приведи Господи:
одни Бога забыли, стали пристрастны к нововводным обычаям, грубы и непочтительны к родителям, покинули стыд и совесть, ударились в такие дела, что нелеть и глаголати… другие, что у мастериц обучались, все, сколько ни знала их Макрина,
одна другой глупее вышли, все как есть дуры дурами — ни встать, ни сесть не умеют, а чтоб с хорошими людьми беседу вести, про то и думать нечего.
Братец матушке-то нашей
по плоти: двух дочерей отдал к ней да третью дочку не родную, а богоданную — сиротку он
одну воспитывает.
— Мое дело сторона, — вмешалась при этом Макрина. — А
по моему рассужденью, было бы очень хорошо, если б и при Дунюшке в обители Дарья Сергевна жила. Расскажу вам, что у нас в Комарове однажды случилось, не у нас в обители — у нас на этот счет оборони Господи, — а в соседней в
одной.
Шамра бежит в
одну сторону с судами, «святой воздух» дополнá выдувает «апостольскую скатерть», и довольные попутным ветром бурлаки, разметавшись
по палубе на солнышке, весело распевают про старые казацкие времена, про поволжскую вольную вольницу.
Ничего не видит, ничего не слышит Марко Данилыч, ходит взад и вперед
по бульвару,
одно на мыслях: «Приходится с Дуней расстаться!»
Насчет лесу писала, что
по соседству от Комарова, верстах в пяти, в
одной деревне у мужичка его запасено довольно, можно
по сходной цене купить, а лес хороший, сосновый, крупный, вылежался хорошо — сухой.
Одного только для живущих девиц у нас не полагается — платьица бы немецким покроем не шили да головку бы завсегда покровенну имели, хоть бы маленьким платочком повязывались, потому что так
по Писанию.
Дома совсем не то: в немногих купеческих семействах уездного городка ни
одной девушки не было, чтобы подходила она к Дуне
по возрасту, из женщин редкие даже грамоте знали; дворянские дома были для Дуни недоступны — в то время не только дворяне еще, приказный даже люд, уездные чиновники, смотрели свысока на купцов и никак не хотели равнять себя даже с теми, у кого оборотов бывало на сотни тысяч.
Много людей, ни
одного знакомого лица, и там и тут говорят непонятно, не по-русски, везде суетливость, тревожность.
Шумит, бежит пароход… Вот на желтых, сыпучих песках обширные слободы сливаются в
одно непрерывное селенье… Дома все большие двухэтажные, за ними дымятся заводы, а дальше в густом желто-сером тумане виднеются огромные кирпичные здания, над ними высятся церкви, часовни, минареты, китайские башенки… Реки больше не видать впереди — сплошь заставлена она несчетными рядами разновидных судов… Направо
по горам и
по скатам раскинулись сады и здания большого старинного города.
Сняв сапоги, в
одних чулках Марко Данилыч всю ночь проходил взад и вперед
по соседней горнице, чутко прислушиваясь к тяжелому, прерывистому дыханью дочери и при каждом малейшем шорохе заглядывая в щель недотво́ренной двери.
— Нет уж увольте, Марко Данилыч, — с улыбкой ответил Петр Степаныч. —
По моим обстоятельствам, это дело совсем не подходящее. Ни привычки нет, ни сноровки. Как всего, что
по Волге плывет, не переймешь, так и торгов всех в
одни руки не заберешь. Чего доброго, зачавши нового искать, старое, пожалуй, потеряешь. Что тогда будет хорошего?
— С порядочным, — кивнув вбок головой, слегка наморщив верхнюю губу, сказал Смолокуров. —
По тамошним местам он будет из первых. До Сапожниковых далеко, а деньги тоже водятся. Это как-то они, человек с десяток, складчи́ну было сделали да на складочны деньги стеариновый завод завели. Не пошло.
Одни только пустые затеи. Другие-то, что с Зиновьем Алексеичем в до́лях были, хошь кошель через плечо вешай, а он ничего, ровно блоха его укусила.
Когда рыбный караван приходит к Макарью, ставят его вверх
по реке, на Гребновской пристани, подальше ото всего, чтоб не веяло на ярманку и на другие караваны душком «коренной». Баржи расставляются в три либо в четыре ряда, глядя
по тому, сколь велик привоз. На караван ездят только те, кому дело до рыбы есть. Поглядеть на вонючие рыбные склады в несколько миллионов пудов из
одного любопытства никто не поедет — это не чай, что горами навален вдоль Сибирской пристани.
Поглядеть на него в косной аль потом в караване, поверить нельзя, чтоб этот сумрачный, грозный купчина был тот самый Марко Данилыч, что, до́ свету вплоть, в
одних чулках проходил
по горнице, отирая слезы при
одной мысли об опасности нежно любимой Дуни.
Там, наскоро порывшись в разложенных
по столу бумагах, взял
одну и подошел к трапу, ожидая подъезда Марка Данилыча.
Пуще прежнего зашумели рабочие, но крики и брань их шли уже не к хозяину, между собой стали они браниться —
одни хотят идти
по местам, другие не желают с места тронуться.
Где
один другого за шиворот, где друг друга в зубы — и пошла на барже драка, но добрая доля рабочих пошла
по местам, говоря приказчику...
— Упустили! — в
один голос крикнули бурлаки, оставшиеся на восьмой барже… И полились брань и ругань на удалявшегося Марка Данилыча. Быстро неслась косная вниз
по течению.
— А за что мне в перву-то голову отвечать? — тоскливо заговорил Сидор Аверьянов, хорошо знакомый и с Казанью, и с Самарой. — Что я первый заговорил с проклятым жидом… Так что же?.. А галдеть да буянить, разве я
один буянил?.. Тут надо по-божески. По-справедливому, значит… Все галдели, все буянили — так-то.
— А ведь не даст он, собака, за простой ни копеечки, не то что нам, а и тем, кто его послушал,
по местам с первого слова пошел, — заметил
один рабочий.
— Пес с ними! Пущай анафема Маркушка ими подавится, — молвил Сидор. — Денег-то за ним не сполна шесть целковых осталось, а как засадят недели на две, так
по четыре только гривенника поденщину считай, значит, пять рублей шесть гривен.
Один гривенник убытку понесу. Так нешто спина гривенника-то не стоит.
— Ах, дуй их горой! — вскликнул Василий Фадеев. — Лодки-то, подлецы, на берегу покинут!.. Ну, так и есть… Осталась ли хоть
одна косная?.. Слава Богу, не все захватили… Мироныч, в косную!.. Приплавьте, ребята, лодки-то… Покинули их бестии, и весла
по берегу разбросали… Ах, чтоб вам ро́зорвало!.. Ишь что вздумали!.. Поди вот тут — ищи их… Ах, разбойники, разбойники!.. Вот взодрать-то бы всех до единого. Гля-кась, что наделали!..
— Чего заорали, чертовы угодники? Забыли, что здесь не в плесу́? — крикнул он распевшимся ребятам. — Город здесь, ярманка!.. Оглянуться не успеешь, как съедут с берега архангелы да линьками горлá-то заткнут.
Одну беду и́збыли, на другую рветесь!.. Спины-то
по плетям, видно, больно соскучились!..
— Уж как мне противен был этот тюлень, — продолжал свое Смолокуров. — Говорить даже про него не люблю, а вот поди ж ты тут — пустился на него… Орошин, дуй его горой, соблазнил… Смутил, пес… И вот теперь
по его милости совсем я завязался. Не поверишь, Зиновий Алексеич, как не рад я тюленьему промыслу, пропадай он совсем!.. Убытки
одни… Рыба — дело иное: к Успеньеву дню расторгуемся, надо думать, а с тюленем до самой последней поры придется руки сложивши сидеть. И то половины с рук не сойдет.
— Показал маленько, — отозвался Зиновий Алексеич. — Всю, почитай, объехали: на Сибирской были, Пароходную смотрели, под Главным домом раз пяток гуляли, музыку там слушали,
по бульвару и
по Модной линии хаживали. Показывал им и церкви иноверные, собор, армянскую, в мечеть не попали, женский пол, видишь, туда не пущают, да и смотреть-то нечего там,
одни голы стены… В городу́ — на Откосе гуляли, с Гребешка на ярманку смотрели,
по Волге катались.
—
По правде сказать, как я уж вам и докладывал,
одни слепые и озорничали, — после короткого молчанья заискивающим голоском опять заговорил Фадеев. — Останные, кажись бы, стояли смирнехонько… Потому нельзя им буйства заводить — пачпорты.
Хлестнул извозчик добрую красивую обвенку, и дробной рысцой побежала она
по шоссейной дороге Сундучного ряда… После долгих расспросов, после многих переездов от
одного трактира к другому Марко Данилыч отыскал наконец тот, где в этом году рыбные торговцы
по вечерам собирались…
— И умно. По-моему, право умно, — сказал Марко Данилыч. — Что там, грех
один — беса тешить… Лучше милости просим завтрашний день ко мне чаи распивать… Может статься, и гулянку устроим. Не этой чета…
Долго после того сидел он
один. Все на счетах выкладывал, все в бумагах справлялся. Свеча догорала, в ночном небе давно уж белело, когда, сложив бумаги, с расцветшим от какой-то неведомой радости лицом и весело потирая руки, прошелся он несколько раз взад и вперед
по комнате. Потом тихонько растворил до половины дверь в Дунину комнату, еще раз издали полюбовался на озаренное слабым неровным светом мерцавшей у образов лампадки лицо ее и, взяв в руку сафьянную лестовку, стал на молитву.
Весело, радошно похаживал он
по разубранным своим горницам, когда они бывали гостями полнехоньки; тут от него и шутки, и смехи так и сыплются, а без гостей приказчики да рабочие иной раз от хозяина слова добиться скоро не могут, только и разговорится, что с
одними семейными.
— Такое уж наше дело, — отвечал Меркулов. — Ведь я
один, как перст, ни за мной, ни передо мной нет никого, все батюшкины дела на
одних моих плечах остались. С ранней весны в Астрахани проживаю,
по весне на взморье, на ватагах, летом к Макарью; а зиму больше здесь да в Петербурге.
По смерти жены то
одну, то другую сродницу звал хозяйствовать да за сыном приглядывать — больше полугода ни
одна не уживалась.
Под вечер больной забылся, и все, кто при нем были,
один по другому из душной горницы вышли.
Став на средине реки,
один ловец захватил конец хребтины, и, меж тем как товарищ его, спускаясь вниз
по реке возле опущенной снасти, веслом работáл потихоньку, он вытягивал ее понемногу в ботник, а третий ловец снимал с крюков стерлядей, когда они попадались.
А куда девались мо́лодцы, что устроили катанье на славу? Показалось им еще рано, к Никите Егорычу завернули и там за бутылкой холодненького
по душе меж собой разговаривали. Друг другу
по мысли пришлись. А когда добрались до постелей, долго не спалось ни тому, ни другому.
Один про Дунюшку думал, другой про Наташу.
Одни жнеи песни поют имениннику в честь, другие катаются с боку на бок
по сжатому полю, а сами приговаривают: «Жнивка, жнивка, отдай мою силку на пест, на мешок, на колотило, на молотило да на новое веретено».
Плывут, бывало, нищие
по Волге, плывут, громогласно распевая про Алексея Божия человека, про Страшный суд и про то, как «жили да были два братца родные, два братца, два Лазаря;
одна матушка их породила, да не
одно счастье Господь им послал».
По лону могучей реки, вместо унылых напевов про Лазаря, вместо удалых песен про батьку атамана Стеньку Разина, вместо бурлацкого стона про дубинушку, слышится теперь лишь
один несмолкаемый шум воды под колесами да резкие свистки пароходов.
Стариц да белиц будет за тысячу, это
одних «лицевых», которы, значит,
по паспортам проживают; потаенных еще сотни две наберется.
Жили мы, благодаря первее Бога, а
по нем христолюбивых благодетелей, тихо и безмятежно; всем удоволены, забот мирских не знавали,
одна у всех была забота...
За матерями
один по другому пошли и купцы; остался
один туляк-богатырь Яков Панкратьич Столетов.