Неточные совпадения
Когда Лещов рассказал дальновидной игуменье про Смолокурова, про его богатства, про то, что у него всего одна-единственная дочь, наследница всему достоянью,
и что
отцу желательно воспитать ее в древлем благочестии, во всей строгости святоотеческих преданий,
мать Манефа тотчас смекнула, что из этого со временем может выйти…
— Решил я. Стану просить
мать Манефу, приняла бы к себе Дуню… А вы уж ее не оставьте, Дарья Сергевна, поживите с ней, покамест будет она в обученье. Она ж
и привыкла к вам… Обидно даже немножко — любит она вас чуть ли не крепче, чем родного
отца.
А приехал он на родину уж единственным наследником после умерших вскоре один за другим
отца, старшего бездетного брата
и матери.
Зиновий Алексеич рос под неусыпными, денно-нощными заботами
матери.
Отцу некогда было заниматься детьми: то
и дело в отлучках бывал. Только у него об них
и было заботы, чтоб, возвращаясь из какой-нибудь поездки, привезти гостинцев: из одежи чего-нибудь да игрушек
и лакомств.
Мать Зиновья Алексеича женщина была добрая, кроткая, богомольная; всю душу положила она в деток.
И вылился в них весь нрав разумной
матери.
С раннего детства Лиза с Наташей на полной свободе росли, не видывали они сурового взгляда родительского, оттого
и не таились ни в чем пред отцом-матерью.
Откровенность девочек с бабушкой, с
отцом и с
матерью была безгранична; каждое свое помышленье они им рассказывали.
Зиновий Алексеич
и Татьяна Андревна свято хранили заветы прадедов
и, заботясь о Меркулове, забывали дальность свойства: из роду, из племени не выкинешь, говорил они, к тому ж Микитушка сиротинка — ни
отца нет, ни
матери, ни брата, ни сестры; к тому ж человек он заезжий — как же не обласкать его, как не приголубить, как не при́зреть в теплом, родном, семейном кружке?
И родных своих по скорости чуждаться стала, не заботили ее неизбывные их недостатки; двух лет не прошло после свадьбы, как
отец с
матерью, брат
и сестры отвернулись от разбогатевшей Параши, хоть, выдавая ее за богача,
и много надежд возлагали, уповая, что будет она родителям под старость помощница, а бедным братьям да сестрам всегдашняя пособница.
Ото всех отшатнулась, на всех подула холодком
и, ласкаясь к старому
и полному немощей мужу, страстно его уверяла, всеми клятвами заклинаясь, что, кроме его, нет у нее ничего заветного, что даже
отец с
матерью стали остудой для нее.
— Не лгу, благодетель, — горячо сказала Таифа. — Есть хромые души, что паче Бога
и отеческой веры возлюбили широкое, пространное житие, мало помышляя о вечном спасении. Осиновские
матери к единоверью склоняются,
и в Керженском скиту сам
отец Тарасий начал прихрамывать.
— По-моему, тут главное то, что у него, все едино, как у Никитушки, нет ни
отца, ни
матери, сам себе верх, сам себе голова, — говорила Татьяна Андревна. — Есть, слышно, старая бабушка, да
и та, говорят, на ладан дышит, из ума совсем выжила, стало быть, ему не будет помеха. Потому, ежели Господь устроит Наташину судьбу, нечего ей бояться ни крутого свекра, ни лихой свекрови, ни бранчивых деверьёв, ни золовок-колотовок.
— Что с ней? — тревожно спросил Веденеев,
и румянец мгновенно облил лицо его. Не укрылось то ни от
отца, ни от
матери, не утаилось
и от Лизаветы Зиновьевны.
Когда же у
отца зашел разговор с Дмитрием Петровичем про цены на тюлений жир
и вспомнила она, как Марко Данилыч хотел обмануть
и Меркулова,
и Зиновья Алексеича
и какие обидные слова говорил он тогда про Веденеева, глаза у ней загорелись полымем, лицо багрецом подернулось, двинулась она, будто хотела встать
и вмешаться в разговор, но, взглянув на Дуню, опустила глаза, осталась на месте
и только кидала полные счастья взоры то на
отца, то на
мать, то на сестру.
— Дело торговое, милый ты мой, — усмехнулся Дмитрий Петрович. — Они ведь не нашего поля ягода. Старого леса ко́черги… Ни тот, ни другой даже не поморщились, когда все раскрылось… Шутят только да посмеиваются, когда про тюленя́ речь заведут… По ихнему старому завету, на торгу ни
отца с
матерью нет, ни брата с сестрой, родной сын подвернется —
и того объегорь… Исстари уж так повелось. Нам с тобой их не переделать.
— Что ж ей очень-то печалиться? — успокоившись несколько насчет Фленушки, молвил Петр Степаныч. «Видно,
мать Таисея ради красного словца пустяков наплела», — подумал он
и продолжал свои речи, бращаясь к Ираиде: — Марья Гавриловна была не из обительских, не под матушкиным началом жила, Прасковьи Патаповны свадьбу
отец устроил…
Для того
и оставил он
отца своего
и матерь свою
и последовал по пути искания правой, истинной веры.
Решаясь заехать в родную деревню, к отцу-матери на побывку, так думал Герасим в своей гордыне: «
Отец теперь разжился,
и все же нет у него таких капиталов, какие мне нажить довелось в эти пятнадцать годов…
— Какая ему грамота, родимый!.. — дрожащими от приступа слез губами прошептала
мать. — Куда уж нам о грамоте думать, хоть бы только поскорее пособниками
отцу стали… А Иванушка паренек у нас смышленый, понятливый… Теперь помаленьку
и прядильному делу стал навыкать.
И Пелагея со слезами в ноги повалилась деверю. Ребятишки, глядя на
отца с
матерью, подумали, что всем так следует дядю благодарить, тоже в ноги упали перед ним.
Когда сказан был набор
и с семьи чубаловской рекрут потребовался, отцом-матерью решено было —
и сам Абрам, тогда еще холостой, охотно на то соглашался — идти ему в солдаты за женатого брата, но во время приема нашли у него какой-то недостаток.
А побитые парнишки с синяками на скулах бегом к
отцам, к
матерям силой, удалью своей хвастаться. Маленьких бойцов похваливают, по головкам их поглаживают, оделяют орехами да пряниками. У Лески Барана да у Васютки Черныша полны подолы орехов, рожков
и подсолнухов.
— Не пойдут, — отвечала Варвара Петровна. —
Матери у нее нет, только
отец. Сама-то я его не знаю, а сестрица Марьюшка довольно знает — прежде он был ихним алымовским крепостным. Старовер. Да это бы ничего — мало ль староверов на праведном пути пребывает, — человек-от не такой, чтобы к Божьим людям подходил. Ему Бог — карман, вера в наживе. Стропотен
и к тому же
и лют. Страхом
и бичом подвластными правит.
И ни к кому, опричь дочери, любви нет у него.
Читала то же, что
и отец с
матерью,
и оттого, будучи еще лет пятнадцати, стала стремиться к созерцательной жизни, желала монастыря.
И мать и отец ее от того отговаривали, представляя жизнь монахинь вовсе не такою, как она думала.
Вспоминая о том, дни
и ночи плакала она, умоляя
отца с
матерью позволить ей поселиться в какой-нибудь обители…
Парнишка не унимался, хоть
и отец его с
матерью утешали
и приказывали не реветь, а в церковь идти да за великую благодать Богу помолиться. Насильно увели мальчугана с погоста.
Много раз говаривала ей Марья Ивановна, говорила
и Варенька, что, вступая на путь Божий, должно отречься от мира, от
отца с
матерью, ото всего рода, племени.
«Ведь сказано, — стоя на молитве, думает Дуня, — оставит человек
отца своего
и матерь свою
и грядет по мне…
— Как же не знать матушку Манефу? — сказала Аграфена Ивановна. — При мне
и в обитель ту поступила. В беличестве звали ее Матреной Максимовной, прозванье теперь я забыла. Как не знать матушку Манефу? В послушницах у
матери Платониды жила.
Отец горянщиной у ней торговал, темный был богач, гремел в свое время за Волгой… много пользовалась от него Платонидушка.
Катенька Кислова с
отцом в город уехали. Стосковалась по ней больная
мать, просила хоть на короткое время побывать у нее. Не хотелось Катеньке ехать, но, делать нечего, — скрепя сердце рассталась с Варенькой
и Дуней. Со слезами проводила ее Варенька, сдержанно простилась Дуня.
Слушай же
отца: наши родители ни меня, ни
мать твою венцом не неволили,
и я не стану неволить тебя, — вот кольцо, отдай его кому знаешь, кто тебе по мыслям придется.
Еще при первых словах
отца Прасковья Патаповна молча вышла из горницы больной
матери. Пришла к себе
и прямо на постель. Раскидалась, разметалась на ней дочь осиповского тысячника, закрыла глаза, а сама думает: «Хоть бы Васька пришел, каков ни есть, а все-таки муж!»
Не послушалась тогда
мать Августа уговоров на соборе прочих игумений, не свезла в Москву эту икону, с которой связано давнишнее предание, что скиты керженские
и чернораменские останутся неприкосновенными до тех только пор, покамест она не будет поставлена в великороссийской церкви, — а вот она теперь у
отца Тарасия.