Неточные совпадения
Привычка
осталась; и теперь на Горах, где живут коренные русские
люди, не помесь с чужеродцами, а чистой славянской породы, лесов больше нет,
остались кой-где рощицы, кустарник да ёрники…
— А
люди как на это посмотрят, Марко Данилыч? — строго взглянув на него, взволнованным голосом тихо возразила Дарья Сергевна. — Ежели я, отпустивши в чужие
люди Дунюшку, в вашем доме хозяйкой
останусь, на что это будет похоже?.. Что скажут?.. Подумайте-ка об этом…
Опять же рыбу, как ни посоли, всю съедят, товар на руках не
останется; серому
человеку та только рыба и лакома, что хорошо доспела, маленько, значит, пованивает.
— Нет, уж ты, Василий Фадеич, яви Божеску милость, попечалуйся за нас, беззаступных, — приставали рабочие. — Мы бы тебя вот как уважили!.. Без гостинца, милый
человек, не
остался бы!.. Ты не думай, чтобы мы на шаромыгу!..
— Когда из десяти Господних заповедей пять только
останется, — сказал Дмитрий Петрович. — Когда
люди до того дорастут, что не будет ни кражи, ни прелюбодейства, ни убийств, ни обид, ни лжи, ни клеветы, ни зависти… Одним словом, когда настанет Христово царство. А до тех пор?.. Прощай, однако, спать пора…
Досадно было это Морковникову — при стороннем
человеке как-то неловко ему дела по тюленю кончать, но не вон же идти —
остался.
Не смолоченный хлеб на гумне
люди веют, не буен ветер, доброе зерно оставляя, летучую мякину в сторону относит, — один за другим слабосильные бойцы поле покидают, одни крепконогие, твердорукие на бою
остаются. Дрогнула, ослабела ватага якимовская, к самой речке миршенцы ее оттеснили. Миршенские старики с подгорья радостно кричат своим...
Пришел необычно рослый и собой коренастый пожилой
человек. Борода вся седая, и в голове седина тоже сильно пробилась: русых волос и половины не
осталось. Изнуренный, в лице ни кровинки, в засаленном, оборванном архалуке из адряса, подошел к Марку Данилычу и отвесил низкий поклон.
Садоводство и музыка только и
остались от прежних страстей у достигшего полного бесстрастия
человека.
В это самое время сквозь толпу продрался мальчишка лет девяти. Закинув ручонки за спину и настежь разинув рот, глядел он на Софронушку. А тот как схватит его за белые волосенки и давай трепать. В истошный голос заревел мальчишка, а юрод во всю прыть помчался с погоста и сел на селе у колодца. Народ вало́м повалил за ним.
Осталось на погосте
человек пятнадцать, не больше.
Кончилась новая песня, но все еще
оставались на коленях с воздетыми руками, умиленно взирая на изображение святого духа, парящего середи девяти чинов ангельских. Стали потом Божьи
люди класть земные поклонны и креститься обеими руками, а Николай Александрыч читал нараспев...
К Марье Ивановне подошла, хоть та и сидела одаль от круга Божьих
людей. Встала Марья Ивановна, перекрестилась обеими руками, поклонилась в землю и
осталась на коленях. Затрубила пророчица в трубу живогласную...
Когда другие Божьи
люди облеклись в «белые ризы», они пошли друг за другом в сионскую горницу, а Дуня и Василисушка
остались в полном уединенье.
Долго еще
оставалась Дуня в одиночестве. Пока у Божьих
людей было общее прощенье, пока кормщик читал жития и говорил поучение, она была одна в пустой комнате. И чего тогда она не передумала.
— И тогдашних-то
людей теперь никого не
осталось.
Повел рукой градоначальник, ругнулся вполголоса — и почтительно отхлынула разнородная толпа. Возле Марка Данилыча
остались Дарья Сергевна да еще чиновные
люди и приказчики.
Чистая, непорочная, и до сих пор какою
осталась, готова была она устроить с тем молодым
человеком судьбу свою, а он, вероятно, рассчитывал на ее богатство, что достанется ей по смерти отца.
— Много вам благодарны
остаемся, — сказал ей. — Дай вам Господи всякого благополучия и во всем доброго успеха. В чем же вам до меня надобность? С готовностью могу все для вашей чести. Конечно,
люди мы, как изволите знать, маленькие, подчиненные, много сделать не можем; а о чем спросите, ответ дадим с удовольствием.
Облилась Дуня слезами при этих словах давнего верного друга. Сознавала она правду в речах Груни и не могла ничего возразить. В глубокую думу погрузилась она и через несколько минут, надрываясь от горя, кинулась на постель Аграфены Петровны и, спрятав лицо в подушки, не своим как будто голосом стала отрывисто вскрикивать. Если б эти рыданья, эти сердечные вопли случились в сионской горнице, собор Божьих
людей возопил бы: «Накатил! Накатил!» Хлыстовские душевные движенья
оставались еще в Дуне. Причитала она...
— Слушаю, ваше высокоблагородие, — сказал Чапурин. — Тут в том главное дело, что уеду я скоро, покойникова дочка
останется одна только с женским полом. Мало ль от таких
людей что может приключиться.
— Надо хорошенько будет попросить Герасима Силыча, — сказал Патап Максимыч. — Он за всем присмотрит. Да вот еще что думаю — для чего вам
оставаться в здешнем городе, не лучше ль в ином месте устроиться домком? Из близких у вас здесь ведь нет никого. Ни единого
человека нет, кого бы можно было пожалеть, с кем бы прощаться было тяжело.
Денег хоть и много после отца ей
осталось — больше миллиона, да ведь не в деньгах людское счастье, а в близком, добром
человеке.
— Здорово же ты, парень, врешь! — крикнул на всю избу Миней. — Не в подъем
человеку вранье твое. Как заврешься, под тобой, парень, и лавка не устоит, — слышь, потрескивает. Поберегись. Убавляй, не бойсь, много еще
останется.
Так вот и
остался я бобыль бобылем, в тоске, слова не с кем сказать, а я
человек старый и немощный, вот скоро семьдесят лет исполнится, а ведь и в Божьем Писании сказано: «Что больше того, один труд и болезнь».
— Оно, конечно, времени прошло много. Отца родного позабудешь, не то что кого другого, — сказал Патап Максимыч. — Однако ж мне пора в красильнях моих побывать.
Оставайтесь покамест одни,
люди ведь знакомые. А ты, Дарья Сергевна, закусочку покамест поставь, да водочки, да винца, какое дома случилось. А я сейчас и назад. И до возврата моего закуски не убирай.
Неточные совпадения
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец
остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не
человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Чичикову
осталось сделать то же самое движенье губами, которое делает
человек, как дело идет на нуль и оканчивается ничем.
— Я вас пощадил, я позволил вам
остаться в городе, тогда как вам следовало бы в острог; а вы запятнали себя вновь бесчестнейшим мошенничеством, каким когда-либо запятнал себя
человек.
Потому что пора наконец дать отдых бедному добродетельному
человеку, потому что праздно вращается на устах слово «добродетельный
человек»; потому что обратили в лошадь добродетельного
человека, и нет писателя, который бы не ездил на нем, понукая и кнутом, и всем чем ни попало; потому что изморили добродетельного
человека до того, что теперь нет на нем и тени добродетели, а
остались только ребра да кожа вместо тела; потому что лицемерно призывают добродетельного
человека; потому что не уважают добродетельного
человека.
По причине толщины, он уже не мог ни в каком случае потонуть и как бы ни кувыркался, желая нырнуть, вода бы его все выносила наверх; и если бы село к нему на спину еще двое
человек, он бы, как упрямый пузырь,
остался с ними на верхушке воды, слегка только под ними покряхтывал да пускал носом и ртом пузыри.