Неточные совпадения
«Мне, —
говаривал он, —
ничего не надо, ей бы только, голубушке, побольше припасти, чтоб
не ведала нужды,
не знавала недостатков».
—
Ничего я тут
не могу сделать, —
говорил Василий Фадеев бурлакам.
— Да, Федор Меркулыч человек был мудрый и благочестивый, — продолжал Смолокуров. — Оттого и тюленем
не займовался, опричь рыбы никогда
ничего не лавливал. И бешенку на жир
не топил, «грешно,
говорил, таку погань в народ пускать, для того что вкушать ее
не показано…». Сынок-от
не в батюшку пошел. В тюленя́ весь капитал засадить… Умно, неча сказать… Променял шило на свайку… Нет, дружище, ежели и вперед он так пойдет, так, едучи в лодке, пуще, чем в бане, угорит.
Мы
ничего, слушаем, никакого супротивного слова
не говорим, пусть его тешится.
— Патап-от Максимыч, слышь,
ничего.
Не больно гневился на дочку, а зятька,
говорят, возлюбил, — сказал Марко Данилыч.
И,
не слушая Меркулова, пошел вон из номера. Исходил он все коридоры, перебудил много народа, но, чего искал, того
не достал. И бранился с половыми, и лаской
говорил им, и денег давал —
ничего не мог поделать. Вспомнил, что в номере у него едва початая бутылка рейнвейна. И то хорошо, на безрыбье и рак рыба.
— А ты пока молчи… Громко
не говори!.. Потерпи маленько, — прервала его Фленушка, открывая лицо. — Там никто
не услышит, там никто
ничего не увидит. Там досыта наговоримся, там в последний разок я на тебя налюбуюсь!.. Там… я… Ой, была
не была!.. Исстрадалась совсем!.. Хоть на часок, хоть на одну минуточку счастья мне дай и радости!.. Было бы чем потом жизнь помянуть!.. — Так страстно и нежно шептала Фленушка, спеша с Самоквасовым к верхотине Каменного Вражка.
— Уйду!.. И никогда тебе
не видать меня больше… Сейчас же уйду, если слово одно молвишь мне про матушку!
Не смей
ничего про нее
говорить!.. Люблю тебя, всей душой люблю, ото всего сердца, жизнь за тебя готова отдать, а матушки трогать
не смей.
Не знаешь, каково дорогá она мне!..
На другой день отправился он в гостиницу, но там
ничего не мог разузнать. «Съехал,
говорят, а куда съехал,
не знают,
не ведают. Много-де всякого звания здесь людей перебывает, где тут знать, кто куда с ярманки выехал».
— Придумать
не могу, чем мы ему
не угодили, — обиженным голосом
говорила она. — Кажись бы, опричь ласки да привета от нас
ничего он
не видел, обо всякую пору были ему рады, а он хоть бы плюнул на прощанье… Вот и выходит, что своего спасиба
не жалей, а чужого и ждать
не смей… Вот тебе и благодарность за любовь да за ласки… Ну да Господь с ним, вольному воля, ходячему путь, нам
не в убыток, что ни с того ни с сего отшатился от нас. Ни сладко, ни горько, ни солоно, ни кисло… А все-таки обидно…
— Успокойтесь,
не тревожьтесь, — ласково и тихо
говорила добрая женщина. — Девочка
ничем не вредима… Один испуг.
Меня, как старшего по знанию догматов церковных, спросили… насказал я собеседникам и невесть чего: и про жертву-то ветхозаконную
говорил, и про милости-то Царя Небесного к верным праведным, а сам ровнехонько
не понимал
ничего, что им
говорю и к чему речь клоню…
— Страшливый он у нас, опасливый такой, всех боится,
ничего нé видя то́тчас и ревку задаст, —
говорила Пелагея Филиппьевна. — А когда один
не на глазах у больших, первый прокурат. Отпусти его, родной,
не то он до ночи проревет. Подь, Максимушка, ступай на свое место.
— Душой рада сделать что могу, но как же можно,
не зная
ничего, наперед обещать исполнить ваше желанье. Может быть, оно и
не по силам мне будет? —
говорила Марья Ивановна.
И то
говорила Марья Ивановна, что в церковных обрядах
ничего худого нет, что они даже спасительны для тех, кто
не может постигнуть «сокровенной тайны», открытой только невеликому числу избранных.
— Хорошо, что в твои руки досталось место, — сказала Варвара Петровна. — Летом на будущий год непременно у тебя побываю. Теперь,
говоришь,
ничего еще у тебя
не приспособлено?
Макарий Египетский вот еще что
говорит: «
Не остается в той просветленной душе
ничего темного, она вся делается светом и духом.
— Значит, меж вас
ничего и
не было, — молвила Катенька. —
Не о чем тут и
говорить —
не язва у тебя на сердце, а пустая царапинка…
Не то я испытала…
Не то я перенесла…
—
Ничего, благодетель,
не знаю, никогда до этого
не доходила, — отвечала Дарья Сергевна. — Где бы, кажись, кончить?.. В прежни годы к Покрову да на Казанскую работников отпускали, а теперь еще и Вздвиженье
не пришло и хлеб с поля на гумна еще
не двинулся.
Поговорите с приказчиком, с Васильем Фадеевым, он должен знать. Сегодня же велю ему побывать к вам.
— А
говорил ли мне кто про гору Городину? А
говорил ли кто про Арарат? — обиженно молвила Дуня. — Я приведена, от прежнего отреклась — от веры, от отца, от дома… И, ослепленная, я думала, что все знаю, все постигла, все поняла… А выходит,
ничего не знаю. Что ж это?.. Завлекли?.. Обмануть хотели?
Как могла сделаться участницей нелепых их обрядов, доходить до забвенья самой себя,
говорить, сама
не знаю что и потом
не помня
ничего сказанного…
— Уж вы, пожалуйста, Авдотья Марковна,
не открывайте, о чем мы
говорили. Больше тридцати лет здесь живу, привык… а ежели восстановлю их против себя, мое положение будет самое горькое. Из любви к вам
говорил я, из сожаленья, а
не из чего другого. Богом прошу,
не говорите ничего… А Денисова бойтесь… Пуще всего бойтесь… Это такой враг, каких немного бывает. Смотрите же,
не погубите меня, старика, со всей семьей моей…
— Знаю, что кондрашка тебя прихватил, еще на Унже пали мне о том вести, —
говорил меж тем Корней Прожженный. — Что, язык-то
не двигается?.. Ну да
ничего — ты молчи, ваше степенство, а
говорить я стану с тобой. Было время — быком ревел, на нашего даже брата медведем рычал, а теперь, видно, что у слепого кутенка,
не стало ни гласа, ни послушания.
— Тут
не шутки, а настоящее дело, — возразил Чапурин. — Выслушайте меня да по душе и дайте ответ. Вот дело в чем: Авдотья Марковна осталась теперь как есть круглой сиротой. В торговых и других делах ни она, ни Дарья Сергевна
ничего не разумеют — дело женское, эти дела им
не по разуму. По моему рассужденью, о чем я Авдотье Марковне еще до кончины покойника
говорил и она на то согласилась, — надо ей все распродать либо на сроки сдать в кортому.
— Тятенька, — вступилась Аграфена Петровна, — вы ведь еще
ничего не знаете, как мы с Дуней от Луповицких уехали. Много было всяких приключений,
говорить теперь
не стану, сама когда-нибудь расскажет. Поликарп Андреич да еще один человек и ей, и мне много добра сделали. Будь у меня такие же деньги, как у Дуни, я бы и больше трех тысяч
не пожалела.
Опустив голову и потупив очи,
ничего никому
не говорила в ответ мать Манефа. Ко всему видимому и слышанному, казалось, относилась она совсем равнодушно.
Неточные совпадения
Ее сестра звалась Татьяна… // Впервые именем таким // Страницы нежные романа // Мы своевольно освятим. // И что ж? оно приятно, звучно; // Но с ним, я знаю, неразлучно // Воспоминанье старины // Иль девичьей! Мы все должны // Признаться: вкусу очень мало // У нас и в наших именах // (
Не говорим уж о стихах); // Нам просвещенье
не пристало, // И нам досталось от него // Жеманство, — больше
ничего.
В ту ж минуту приказываю заложить коляску: кучер Андрюшка спрашивает меня, куда ехать, а я
ничего не могу и
говорить, гляжу просто ему в глаза, как дура; я думаю, что он подумал, что я сумасшедшая.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, —
говорит Коробочка, — я
не знаю,
говорит, что мне делать. Заставил,
говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я,
говорит, неопытная беспомощная вдова, я
ничего не знаю…» Так вот происшествия! Но только если бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
Тот же час, отнесши в комнату фрак и панталоны, Петрушка сошел вниз, и оба пошли вместе,
не говоря друг другу
ничего о цели путешествия и балагуря дорогою совершенно о постороннем.
Кажется, как будто ее мало заботило то, о чем заботятся, или оттого, что всепоглощающая деятельность мужа
ничего не оставила на ее долю, или оттого, что она принадлежала, по самому сложению своему, к тому философическому разряду людей, которые, имея и чувства, и мысли, и ум, живут как-то вполовину, на жизнь глядят вполглаза и, видя возмутительные тревоги и борьбы,
говорят: «<Пусть> их, дураки, бесятся!