Неточные совпадения
— Смирится он!.. Как же! Растопырь карман-от! — с усмешкой ответил Василий Фадеев. —
Не на таковского, брат, напали… Наш хозяин и в малом потакать
не любит, а тут
шутка ль, что вы наделали?.. Бунт!.. Рукава засучивать на него начали, обстали со всех сторон. Ведь мало бы еще, так вы бы его в потасовку… Нечего тут и думать пустого —
не смирится он с вами… Так доймет, что до гроба жизни будете нонешний день поминать…
Сочна и жирна осетрина, но
не приглядна ему; вкусны картофельные оладьи с подливой из свежих грибов, но вспало на ум Марку Данилычу, что повар разбойник нарочно злодейскую
шутку с ними сшутил, в великие дни госпожинок на скоромном масле оладьи изжарил.
Ровно кольнуло что Марка Данилыча. Слегка нахмурился он, гневно очами сверкнув, но
не ответил ни слова Седову. Простой был человек Смолокуров, тонкостям и вежливостям обучен
не был, но, обожая свою Дуню,
не мог равнодушно сносить самой безобидной насчет ее
шутки. Другой кто скажи такие слова, быть бы великому шуму, но Седов капиталом мало чем уступал Смолокурову — тут поневоле смолчишь, особливо ежели
не все векселя учтены… Круто поворотясь к Орошину, Марко Данилыч спросил...
Весело, радошно похаживал он по разубранным своим горницам, когда они бывали гостями полнехоньки; тут от него и
шутки, и смехи так и сыплются, а без гостей приказчики да рабочие иной раз от хозяина слова добиться скоро
не могут, только и разговорится, что с одними семейными.
Еще годов
не выходило Лизавете Зиновьевне, как матушки да тетушки мало-мальски заметных по купечеству женихов стали намекать насчет сватовства, но Татьяна Андревна речи их поворачивала на
шутку.
Схоронив жену и замяв дело о внезапной ее смерти, Федор Меркулыч сам захворал уж
не в
шутку.
— Чему же смеяться-то тут? — холодно промолвил Марко Данилыч. —
Не лиха беда от такого несчастья и совсем с ума своротить…
Шутка сказать, цела баржа судака!.. На плохой конец, двадцать тысяч убытку.
Сам на себя
не может надивиться — смел и игрив он в последнее время среди женщин бывал, так и сыпáл перед ними речами любезными, веселил их
шутками и затейными разговорами, а теперь же слова промолвить
не может.
— Никитушка!.. Родной ты мой! — воскликнула она. — Насилу-то!.. Дождаться тебя
не могли!.. Голубчик ты мой!.. Погляди на нее, извелась ведь вся — ночей
не спит,
не ест ничего почти, слова
не добьешься от нее… исстрадалась, измучилась!..
Шутка сказать — без малого пять месяцев!..
Не часто́й дробный дождичек кропит ей лицо белое, мочит она личико горючьми слезми… Тужит, плачет девушка по милом дружке, скорбит, что пришло время расставаться с ним навеки… Где былые затеи, где проказы, игры и смехи?.. Где веселые
шутки?.. Плачет навзрыд и рыдает Фленушка, слова
не может промолвить в слезах.
Увидав его, бледного, истомленного, — Феклист Митрич
не на
шутку перепугался.
Шутка сказать, три воза товаров, да воза-то все грузные, один опростали, и то чуть
не все сени коробами завалили…
— А ты, земляк, за
шутку не скорби, в обиду
не вдавайся, а ежели уж очень оскорбился, так прости Христа ради. Вот тебе как перед Богом говорю: слово молвлено за всяко просто, — заговорил Смолокуров, опасавшийся упустить хорошего Марка Евангелиста. — Так больно хороша икона-то? — спросил он заискивающим голосом у Герасима Силыча.
«Надо будет повидать татарина, — подумал Марко Данилыч, укладывая дорогие подарки, купленные для Дуни. — Дорого запросит, собака!.. Хлябин говорит, меньше тысячи целковых нельзя!..
Шутка сказать!.. На улице
не подымешь!.. Лучше б на эту тысячу еще что-нибудь Дунюшке купить. Ну, да так уж и быть — пойду искать Махметку».
Не на
шутку струсил бай, чтоб служители аллаха
не проведали про тайную его торговлю. Тогда беда, со света сживут, а в степях, чего доброго, либо под пулю киргизов, либо под саблю трухмен попадешь.
А в дому Луповицких меж тем убирали столы, украшали их, уставляли ценными напитками и плодами своих теплиц. Входили в столовую гости веселые, говорливые, садились за столы по местам.
Шуткам и затейным разговорам конца
не было, одни хозяева, кроме Андрея Александрыча, все время оставались сдержанны и холодны. Изронят изредка словечко, а ни за что
не улыбнутся.
— Нарочно
не говорил я, что араратские рассказывают про иерусалимского старца и про христа и царя Максима, — сказал Денисов. — Боялся запугать ее. Ты ведь говорил, что от этих сказаний возникло в ней охлаждение к вере. Если она будет на соборе, тоже ни слова об этом
не скажу. А надо, чтоб она была. Пускай
не радеет, пускай ничего
не говорит, оденется во что хочет…
Шутка сказать — миллион!
Не надо его упускать, надо, чтоб она волей или неволей осталась у вас.
А сам думает: «Положили бы целковых сотнягу на месяц, куда бы ни шло, можно бы было решиться. Тогда ежели где и редкостное выпадет, можно послать Иванушку, он наторел и по книгам, и по иконной части, и по редкостным вещам. Удатливая головушка! Хорошо, ежели бы столько положили. Да
не дадут.
Шутка сказать, тысяча двести целковых на год…
Не дадут — это все одно мое рассужденье».
— Что, распевало? Аль ежовски посиделки отрыгаются?.. — с усмешкой спросил у него осиповский тысячник. — Или тебя уж очень сокрушила Лизка скорохватовская? Целу, слышь, ночь у тебя с ней были шолты́-болты́.
Шутка сказать, на десять целковых прокормил да пропоил у этой паскуды Акулины! Станешь так широко мотать,
не хватит тебе, дурова голова, и миллиона. Акульке радость — во всю, чать, зиму столько ей
не выручить, сколько ты ей переплатил. С похмелья, что ли, хворается?..
— Видно, что так, — сказал на то Патап Максимыч. — Опричь капиталов, домов, земель и прочего, одного приданого у ней тысяч на сто, ежели
не больше. Побоялись мы в Вихореве его оставить,
не ровен случай, грешным делом загорится, из Груниной кладовой ничего
не вытащишь, а здесь в каменной у меня палатке будет сохраннее. Десять возов с сундуками привезли.
Шутка ли!
Неточные совпадения
Вдовы Клико или Моэта // Благословенное вино // В бутылке мерзлой для поэта // На стол тотчас принесено. // Оно сверкает Ипокреной; // Оно своей игрой и пеной // (Подобием того-сего) // Меня пленяло: за него // Последний бедный лепт, бывало, // Давал я. Помните ль, друзья? // Его волшебная струя // Рождала глупостей
не мало, // А сколько
шуток и стихов, // И споров, и веселых снов!
Приходит муж. Он прерывает // Сей неприятный tête-а-tête; // С Онегиным он вспоминает // Проказы,
шутки прежних лет. // Они смеются. Входят гости. // Вот крупной солью светской злости // Стал оживляться разговор; // Перед хозяйкой легкий вздор // Сверкал без глупого жеманства, // И прерывал его меж тем // Разумный толк без пошлых тем, // Без вечных истин, без педантства, // И
не пугал ничьих ушей // Свободной живостью своей.
Татьяна вслушаться желает // В беседы, в общий разговор; // Но всех в гостиной занимает // Такой бессвязный, пошлый вздор; // Всё в них так бледно, равнодушно; // Они клевещут даже скучно; // В бесплодной сухости речей, // Расспросов, сплетен и вестей //
Не вспыхнет мысли в целы сутки, // Хоть невзначай, хоть наобум //
Не улыбнется томный ум, //
Не дрогнет сердце, хоть для
шутки. // И даже глупости смешной // В тебе
не встретишь, свет пустой.
А только ль там очарований? // А разыскательный лорнет? // А закулисные свиданья? // A prima donna? а балет? // А ложа, где, красой блистая, // Негоциантка молодая, // Самолюбива и томна, // Толпой рабов окружена? // Она и внемлет и
не внемлет // И каватине, и мольбам, // И
шутке с лестью пополам… // А муж — в углу за нею дремлет, // Впросонках фора закричит, // Зевнет и — снова захрапит.
«Мой дядя самых честных правил, // Когда
не в
шутку занемог, // Он уважать себя заставил // И лучше выдумать
не мог. // Его пример другим наука; // Но, боже мой, какая скука // С больным сидеть и день и ночь, //
Не отходя ни шагу прочь! // Какое низкое коварство // Полуживого забавлять, // Ему подушки поправлять, // Печально подносить лекарство, // Вздыхать и думать про себя: // Когда же черт возьмет тебя!»