Неточные совпадения
Хоть Дарья Сергевна
не поняла злого намека благородной приживалки, но как-то неловко стало ей, краска
показалась на бледном лице.
А уж она ли,
кажется,
не оставлена милостями Марка Данилыча да твоими, Сергевнушка…
Из этакого дома Дунюшке-то и тесненько
покажется у нас — скучать бы
не стала.
— Какое с дороги? — сказал Смолокуров. — Ехали недолго, шести часов
не ехали,
не трясло,
не било, ни дождем
не мочило… Ты же все лежала на диванчике — с чего бы,
кажись, головке разболеться?..
Не продуло ли разве тебя, когда наверх ты выходила?
—
Не чужие,
кажись бы, дела-то? — молвил Марко Данилыч.
—
Не знаю еще, как вам сказать… Больно уж вы меня тогда напугали, в Комарове-то, — ответил Петр Степаныч. —
Не совладать,
кажись, с таким делом… Непривычно…
Не очень бы,
казалось, занятен был девицам разговор про тюлений жир, но две из них смутились: Дуня оттого, что нечаянно взглядами с Самоквасовым встретилась, Лизавета Зиновьевна — кто ее знает с чего. Сидела она, наклонившись над прошивками Дуниной работы, и вдруг во весь стан выпрямилась. Широко раскрытыми голубыми глазами с незаметной для других мольбой посмотрела она на отца.
Вы ведь
не Меркулов, шалопайства за вами,
кажись,
не видится, опять же и в благочестии
не шатаетесь…
Только что вышли гости,
показался в передней Василий Фадеев. Разрядился он в длиннополую сибирку тонкого синего сукна, с мелкими борами назади, на шею повязал красный шелковый платок с голубыми разводами, вздел зеленые замшевые перчатки, в одной руке пуховую шляпу держит, в другой «лепортицу». Ровно гусь, вытянул он из двери длинную шею свою, зорко, но робко поглядывая на хозяина, пока Марко Данилыч
не сказал ему...
Все бы,
кажется, было приспособлено к потребностям торговцев, обо всем подумали, ни о чем
не забыли, но, к изумленью строителя, купцы в Главный дом
не пошли, а облюбовали себе трактиры, памятуя пословицу, что еще у Старого Макарья на Желтых Песках сложилась: «Съездить к Макарью — два дела сделать: поторговать да покуликать».
— В нонешнем посту рыба-то,
кажись,
не полагается, — молвил Сусалин. — По правилам святых отец, грибы да капуста ноне положены.
— Так… — протянул Марко Данилыч. — А я вечор с нашими рыбниками в трактире сидел. Чуть
не до полно́чи прокалякали… Про меркуловские дела тоже говорили… Получил кой-какие вести…
Кажись бы, полезные для Меркулова…
То смущало свахонек, то странным и чудным
казалось им, что Доронины, и муж и жена, им сказывали, что воли с дочерей они
не снимают, за кого хотят, за того пускай и выходят, а их родительское дело благословить да свадьбу сыграть.
Все им чудилось, что они и из себя-то хуже всех, и глупее-то всех, и говорить-то ни о чем
не умеют; все им
казалось, что москвичи смотрят на них, как на привозные диковины, и втихомолку над ними насмехаются.
И остался племянник у дяди до по́лночи, говорил с ним о делах своих и намереньях, разговорился и с сестрицами, хоть ни той, ни другой ни «ты» сказать, ни «сестрицей» назвать
не осмелился. И хотелось бы и бояться бы,
кажется, нечего, да тех слов
не может он вымолвить; язык-от ровно за порогом оставил.
Покажется Татьяне Андревне, что у Микитушки глаза мутны аль в лице побледнел, тотчас зачнутся расспросы:
не болит ли головка, лихоманка
не напала ли,
не съел ли чего лишнего,
не застудил ли себя.
—
Кажись, ничего особенного, — отвечал Самоквасов… — Останный караван с железом пришел, выгружают теперь на Пески. С красным товаром, надо полагать, чуть ли
не покончили.
— Пословица-то, Марко Данилыч,
кажется,
не так говорится, — прищурив один глаз, заметил Веденеев.
Много красавиц видал до того, но ни в одной,
казалось ему теперь, и тени
не было той прелести, что пышно сияла в лучезарных очах и во всем милом образе девушки…
— Свят ли он,
не свят ли, Господь его ведает, знаем только, что во святых он
не прославлен, — молвил Зиновий Алексеич. — Да и то сказать,
кажись бы,
не дело ему по торговле да кабалам судить. Дело его духовное!
А куда девались мо́лодцы, что устроили катанье на славу?
Показалось им еще рано, к Никите Егорычу завернули и там за бутылкой холодненького по душе меж собой разговаривали. Друг другу по мысли пришлись. А когда добрались до постелей, долго
не спалось ни тому, ни другому. Один про Дунюшку думал, другой про Наташу.
— Да как же это в самом деле жениться-то его угораздило? Поглядел я тогда на него, воды,
кажись,
не замутит, — сказал Марко Данилыч.
— Вот видите, — сказала Таисея. — И Семен Петрович тоже уехал, оба даже
не простившись. Очень было это тогда нам обидно,
кажется, ничего худого от нас
не видали, рады мы были им всей душой, и вдруг
не простившись… Хорошо ли это с их стороны?
Сумрачен, пасмурен вышел и тихо пошел,
не размышляя куда и зачем. Молча и дико смотрит вокруг, и все ему
кажется в желтом каком-то тумане. Шумный говор, громкие крики людей, стук и скрип тяжело нагруженных возов, резкий пронзительный стук целых обозов с железом —
не слышны ему. Холод по телу его пробегал, хоть знойный полдень в то время пало́м пáлил.
— Об этом меня
не спрашивайте, Марко Данилыч, — ответила Аграфена Петровна. — Ничего тут
не знаю. Однако же Иван Григорьич,
кажется, доволен.
— Все тебя поминала, — тихим, чуть слышным голосом говорила Дуня. — Сначала боязно было, стыдно, ни минуты покоя
не знала. Что ни делаю, что ни вздумаю, а все одно да одно на уме. Тяжело мне было, Грунюшка, так тяжело, что,
кажется, смерть бы легче принять. По реке мы катались, с косной. С нами был… Добрый такой… правдивый… И так он глядел на меня и таким голосом говорил со мной, что меня то в жар, то в озноб.
— Смерть
не люблю!.. — с сердцем, отрывисто вскликнул Корней, отвернувшись от Марка Данилыча. — Терпеть
не могу, ежели мне кто в моих делах помогает. От помощников по́соби мало, а пакостей вдоволь.
Кажись бы, мне
не учиться стать хитрые дела одной своей башкой облаживать?..
Совсем к отвалу баржи были готовы, как новое письмо от Доронина получил горемычный Меркулов. Пишет, что цены ему
кажутся очень уж низки и потому хоть и есть в виду покупатель и весь груз берет без остатка, но сам Доронин без хозяйского письма решиться
не может, потому и просит отвечать поскорей, как ему поступать.
Не из наших, должно быть,
не из рыбников, да из них Зиновий Алексеич,
кажется, ни с кем знакомства
не имеет…
Взглянул он тут на нее. Облокотясь на правую руку, склонив головку, тихим взором смотрела она на него. И
показалось ему, что целое небо любви сияет в лучезарных очах девушки. Хотел что-то сказать —
не может,
не смеет.
Все ему
казалось так хорошо, так красиво — и борты, и машины, и убранство кают, хоть в самом-то деле тут ничего особенного
не было.
Угрюмый капитан
показался Никите Федорычу таким прекрасным, таким душевным человеком, что, познакомившись с ним, он с первого же слова едва
не бросился обнимать его.
Всех далеко́ за собою оставляя, вольной птицей летит по реке пароход, а Меркулову
кажется, что он чуть ли
не на мель сел…
А
кажись бы, человек хороший, душевный, хитрости в нем
не видать ни на капельку… ну, я его
не послушался — на поташе с тюленем хочу испробовать.
— Да ей-Богу же, в горло кусок
не пройдет. Я так с вами давеча назавтракался, что,
кажется, и завтрашний день есть
не захочу.
Кажись бы,
не ради скоморохов люди ездят сюда, а ради доброго торга, а тут тебе и волынщики, и гудочники, и гусляры, и свирельщики, и всякий другой неподобный клич…
А
не должно бы,
кажется, быть убыткам — вон какую цену Морковников дает…» Про Морковникова задумает Меркулов, и вспомнятся ему фармазоны.
— Как же ты
не узнал меня? — спрашивал коридорного Веденеев. — Ведь я три недели уж здесь живу. Мог бы,
кажется, приглядеться.
Парень он,
кажется, простой, нетертый, в переделах, видится, еще
не бывал,
кажись бы, можно его обойти…
—
Кажется, вы
не очень мне рады, — с трудом промолвил он, подойдя ко вставшей с места невесте…
— Полно дурить-то. Ах ты, Никита, Никита!.. Время нашел! — с досадой сказал Веденеев. —
Не шутя говорю тебе: ежели б она согласна была, да если бы ее отдали за меня,
кажется, счастливее меня человека на всем белом свете
не было бы… Сделай дружбу, Никита Сокровенный, Богом прошу тебя… Самому сказать — язык
не поворотится… Как бы знал ты, как я тебя дожидался!.. В полной надежде был, что ты устроишь мое счастье.
—
Кажись бы, ничего, — ответил Ермило Матвеич. — Вечор к моим девкам Манефины белицы забегали, ничего про ее болести
не сказывали.
О Фленушке задумался. «Отчего это она слова со мной
не хотела сказать?.. Зачем заперлась, ставни даже закрыла? За какую провинность мою так осерчала?..
Кажется, я на все был готов — третье лето согласья добиваюсь, а она все со своей сухою любовью… Надоел, видно, ей, прискучил… Или обнесли меня чем-нибудь?.. По обителям это как раз… На что на другое, а на сплетни да напраслину матери с белицами куда как досужи!..»
Свет в окне
показался… «Неужели встает?.. Что это так рано поднялась моя ясынька?.. Видно, сряжается… Но всего еще только четыре часа… О милая моя, о сердце мое!.. День один пролетит, и нас никто больше
не разлучит с тобой… Скоро ли, скоро ль пройдет этот день?..»
— Придумать
не могу, чем мы ему
не угодили, — обиженным голосом говорила она. —
Кажись бы, опричь ласки да привета от нас ничего он
не видел, обо всякую пору были ему рады, а он хоть бы плюнул на прощанье… Вот и выходит, что своего спасиба
не жалей, а чужого и ждать
не смей… Вот тебе и благодарность за любовь да за ласки… Ну да Господь с ним, вольному воля, ходячему путь, нам
не в убыток, что ни с того ни с сего отшатился от нас. Ни сладко, ни горько, ни солоно, ни кисло… А все-таки обидно…
— Ну, этих книг Марко Данилыч вам
не купит, — сказала Марья Ивановна. — Эти книги редкие, их почти вовсе нельзя достать, разве иногда по случаю. Да это
не беда, я вам пришлю их, милая, читайте и
не один раз прочитайте… Сначала они вам
покажутся непонятными, пожалуй, даже скучными, но вы этим
не смущайтесь,
не бросайте их — а читайте, перечитывайте, вдумывайтесь в каждое слово, и понемножку вам все станет понятно и ясно… Тогда вам новый свет откроется, других книг тогда в руки
не возьмете.
— Над вашими словами всю ночь я раздумывала, — потупив глаза, робко и нерешительно молвила Дуня. — Много из того, что вы говорили,
кажется, я поняла, а иного никак понять
не могу…
— Трудно, милая, трудно, — отвечала Марья Ивановна. — В тайны сокровенные надо входить постепенно, иначе трудно понять их… Вам странными, непонятными
показались мои слова, что надо умереть прежде смерти… А для меня это совершенно ясно… Ну поймете ли вы, ежели я вам скажу:
не той смертью, после которой мертвого в землю зарывают, надо умереть, а совсем иною — тайною смертью.
Не то на деле вышло: черствое сердце сурового отреченника от людей и от мира дрогнуло при виде братней нищеты и болезненно заныло жалостью. В напыщенной духовною гордыней душе промелькнуло: «
Не напрасно ли я пятнадцать годов провел в странстве?
Не лучше ли бы провести эти годы на пользу ближних,
не бегая мира,
не проклиная сует его?..» И жалким сумасбродством вдруг
показалась ему созерцательная жизнь отшельника… С детства ни разу
не плакивал Герасим, теперь слезы просочились из глаз.
— Как же это так, сударь мой? — молвила тетка Арина, ближе и ближе к нему подступая. — Да вы вглядитесь-ка в меня хорошенько… Как бы,
кажись, меня
не узнать, хоть и много с тех пор воды утекло, как вы нашу деревню покинули? Неужто
не узнали?