Неточные совпадения
—
Надо ему приехать,
надо, Сергевнушка, — тоже ведь заговенье, — с усмешкой сказала Ольга Панфиловна, лукаво прищурив быстро бегавшие глазки. — До кого ни доведись, всяк к заговенью к своей хозяюшке торопится. А ты хоть и
не заправская, а тоже хозяйка.
Закалякалась я с тобой, Сергевнушка, а у меня квашня поставлена, творить
надо — хлебы-то
не перекисли бы…
— Что ты, сударыня?.. — с ужасом почти вскликнула Анисья Терентьевна. — Как сметь старый завет преставлять!.. Спокон веку водится, что кашу да полтину мастерицам родители посылали… От сторонних книжных дач
не положено брать. Опять же
надо ведь мальчонке-то по улице кашу в плате нести — все бы видели да знали, что за новую книгу садится. Вот, мать моя, принялась ты за наше мастерство, учишь Дунюшку, а старых-то порядков по ученью и
не ведаешь!.. Ладно ли так? А?
Все обиды
надо стерпеть, все оскорбленья перенесть, а данной клятвы
не изгубить!..
— А в позапрошлом году, помните, как на Троицу по «Общей минеи» стала было службу справлять да из Пятидесятницы простое воскресенье сделала?.. Грехи только с ней! — улыбаясь, сказала Дарья Сергевна. — К тому ж и то
надо взять, Марко Данилыч,
не нашего ведь она согласу…
— Зачем певицу? Брать так уж пяток либо полдюжину.
Надо, чтоб и пение, и служба вся были как следует, по чину, по уставу, — сказал Смолокуров. — Дунюшки ради хоть целый скит приволоку́, денег
не пожалею… Хорошо бы старца какого ни на есть, да где его сыщешь? Шатаются, шут их возьми, волочатся из деревни в деревню — шатуны, так шатуны и есть… Нечего делать, и со старочкой, Бог даст, попразднуем… Только вот беда, знакомства-то у меня большого нет на Керженце. Послать-то
не знаю к кому.
—
Не знаю, что сказать вам на это, Марко Данилыч,
не знаю, как вам посоветовать. Дело такое, что
надо об нем подумать, да и подумать.
И пошла рассказывать ни так ни сяк
не подходящее к делу. Ей только
надо было отвести в сторону мысли Смолокурова; только для того и речь повела… И отвела… мастерица была на такие отвороты.
Несмотря на уверенья Дуни, что никакой боли она
не чувствует, что только в духоте у нее голова закружилась, Марко Данилыч хотел было за лекарем посылать, но Дарья Сергевна уговорила оставить больную в покое до у́тра, а там посмотреть, что
надо будет делать.
—
Не сглазил ли ее кто? Мудреного тут нет. Народу много, а на нее, голубоньку, есть на что посмотреть, — молвила Дарья Сергевна. — Спрысну ее через уголек — Бог даст, полегчает… Ложитесь со Христом, Марко Данилыч; утро вечера мудренее… А я, что
надо, сделаю над ней.
— С тетей-то и дома насиделась бы, — молвил Марко Данилыч. — Коль на месте сидеть, так незачем было и на ярманку ехать…
Не на то привезена, чтоб взаперти сидеть. Людей
надо смотреть, себя показывать.
— Ко второму Спасу, — нехотя ответил Петр Степаныч. — Нельзя ему
не приехать, расчеты тоже
надо свести, долги кой-какие собрать.
— Надобности кой-какие бывали… у них… — запинаясь, отвечал приказчик. — У кого обувь порвалась, кому рубаху
надо было справить…
Не помногу давано-с.
И долго еще, пока
не стемнело, так забавлялся, так потешался рабочий народ.
Не хи́тры затеи, дики забавы, да что же делать, когда нет иных налицо.
Надо же душу чем-нибудь отвести…
Чтоб угодить ему, Петр Степаныч завел любимый его разговор про рыбную часть, но тем напомнил ему про бунт в караване… Подавляя злобу в душе, угрюмо нахмурив чело, о том помышлял теперь Марко Данилыч, что вот часа через два
надо будет ехать к водяному, суда да расправы искать. И оттого
не совсем охотно отвечал он Самоквасову, спросившему: есть ли на рыбу покупатели?
— Еще
не знаю, — мрачно отвечал ему Смолокуров. — Гости к нам будут, да еще мне съездить
надо кое-куда… Ненадолго, а надобно съездить… Хотелось бы повеселить мою баловницу, — прибавил Марко Данилыч после короткого молчанья, — да
не знай, удосужусь ли.
Дошло дело и до квасу на семи солодах и до того, как
надо печь папушники, чтоб были они повсхожее да попышнее, затем перевели речь на поварское дело — тут уж ни конца, ни краю
не виделось разговорам хозяюшек.
— Уж как мне противен был этот тюлень, — продолжал свое Смолокуров. — Говорить даже про него
не люблю, а вот поди ж ты тут — пустился на него… Орошин, дуй его горой, соблазнил… Смутил, пес… И вот теперь по его милости совсем я завязался.
Не поверишь, Зиновий Алексеич, как
не рад я тюленьему промыслу, пропадай он совсем!.. Убытки одни… Рыба — дело иное: к Успеньеву дню расторгуемся,
надо думать, а с тюленем до самой последней поры придется руки сложивши сидеть. И то половины с рук
не сойдет.
У них — главное дело поставки, им
надо бурлáков рядить, с артелями толковать, в трактир их с собой
не потащишь.
Ни сам он, ни Татьяна Андревна
не знали, какие книги пригодны и какие дочерям в руки брать
не годится, потому и спрашивали старичка учителя и других знающих людей, какие
надо покупать книги.
Года полтора от свах отбоя
не было, до тех самых пор, как Зиновий Алексеич со всей семьей на целую зиму в Москву уехал. Выгодное дельце у него подошло, но, чтобы хорошенько его обладить,
надо было месяцев пять в Москве безвыездно прожить. И задумал Доронин всей семьей катить в Белокаменную, кстати ж, ни Татьяна Андревна, ни Лиза с Наташей никогда Москвы
не видали и на Рогожском кладбище сроду
не маливались.
Не привыкла она к такой жизни, неприятны ей были разъезды с одного конца города на другой; но делать было нечего; Зиновий Алексеич сказал, что так
надо, — противоречить ему в голову
не прихаживало Татьяне Андревне.
— И впрямь, батька, где это ты запропастился?.. — стоя в дверях залы, сказала Татьяна Андревна. — Как это тебе, Алексеич,
не стыдно мучить нас?.. Чего-чего, дожидаючись тебя, мы
не надумали!.. А кулебяка-то, поди-чать, перегорела, да и рыба-то в селянке, думать
надо, перепрела.
— Ох-ох-ох!.. Грехи наши, грехи тяжкие! — вздыхал поп по-прежнему. — О душе-то
надо бы подумать, Федор Меркулыч. Ведь немало пожито, немало и грехов-то накоплено… Каяться бы тебе да грехи оплакивать, а
не жениться!
— Кажись, ничего особенного, — отвечал Самоквасов… — Останный караван с железом пришел, выгружают теперь на Пески. С красным товаром,
надо полагать, чуть ли
не покончили.
— Про краснорядцев?.. Никто
не говорил, а
надо полагать, что расторговались, — сказал Самоквасов. — В семи трактирах вечор кантовали: ивановские у Барбатенка да у Веренинова, московские у Бубнова да у Ермолаева, а самые первые воротилы — у Никиты Егорова. И
надо полагать, дела завершили ладно, с хорошими, должно быть, остались барышами.
— Какое же тут богохульство? — с живостью возразил Зиновий Алексеич. — Год на год, век на век
не подходят. Всякому времени довлеет злоба его. Тогда
надо было кабалу, теперь другое дело. Тогда кабала была делом благословенным, теперь
не то.
— А ты приходи-ка завтра пораньше ко мне, а
не то я к тебе зайду. С тюленем бы
надо покончить. Время тянуть нечего.
В половине августа рабочая страда самая тяжелая: два поля
надо убрать, да третье засеять; но в день госпожин ни один человек за работу
не примется, нельзя...
Затем в палатках богатых ревнителей древлего благочестия и в лавках, где ведется торговля иконами, старыми книгами и лестовками, сходятся собравшиеся с разных концов России старообрядцы, передают друг другу свои новости, личные невзгоды, общие опасенья и под конец вступают в нескончаемые, ни к чему, однако, никогда
не ведущие споры о догматах веры, вроде того: с какой лестовкой
надо стоять на молитве — с кожаной али с холщовой.
— Вам, матери,
надо теперь, поди, у других христиан побывать, да и мне
не досужно. Вот вам покамест. — И, набожно перекрестясь, подал каждой старице по пакету. — Перед окончаньем ярманки приходите прощаться, я отъезжаю двадцать седьмого, побывайте накануне отъезда, тогда мне свободнее будет.
—
Не покинет Господь своей милостью вас, — утешает матерей Марко Данилыч. —
Не плакать, Богу
надо молиться, на него возложить упованье.
Не и́наче
надо думать, что колдунья назло нашей матушке бесовскою силой все это дело оборудовала.
— Его-то и
надо объехать, — сказал Смолокуров. — Видишь ли, дело какое. Теперь у него под Царицыном три баржи тюленьего жиру. Знаешь сам, каковы цены на этот товар. А недели через две,
не то и скорее, они в гору пойдут. Вот и вздумалось мне по теперешней низкой цене у Меркулова все три баржи купить. Понимаешь?
У него валяй,
не гляди, что будет впереди, — улов
не улов, а обрыбиться
надо.
Долго, до самой полночи ходил он по комнате, думал и сто раз передумывал насчет тюленя. «Ну что ж, — решил он наконец, — ну по рублю продам, десять тысяч убытку, опричь доставки и других расходов; по восьми гривен продам — двадцать тысяч убытку. Убиваться
не из чего —
не по миру же, в самом деле, пойду!.. Барышу наклад родной брат, то один, то другой на тебя поглядит… Бог даст, поправимся, а все-таки
надо скорей с тюленем развязаться!..»
— За письмом
надо будет вам самим съездить в почтову контору, а
не то дайте ваш паспорт, я за вас получу. Без того
не выдадут, — сказал Веденеев.
Так ли бы еще
надо было обойтись тогда с этим злым, с этим обманщиком?» Ничего
не видя, ничего
не слыша, сидела Дуня; у ней на душе своя заботная дума была, своя горькая кручина.
— Цен еще
не обнаружилось, — преспокойно ответил Марко Данилыч, уписывая за обе щеки поросенка под хреном и сметаной. —
Надо полагать, маленько поднимутся. Теперь могу тебе рубль восемь гривен дать… Пожалуй, еще гривенку накину. Денег половину сейчас на стол, останная к Рождеству. По рукам, что ли?
— Беды б ему от того
не было… — сказал Марко Данилыч. — Убытки ум дают. А Меркулов человек молодой, ему
надо ума набираться.
— И сама
не знаю, Василий Петрович. Разве после Рождества, а то, пожалуй, и всю зиму
не приеду. В Рязани-то у меня довольно дел накопилось,
надо их покончить.
Одно только нашему брату теперича
надо в помышленье держать: «
не зевай»…
— Обличать вас
надо!.. В газетах пропечатать!.. Погодите!.. Узнаете вы меня!.. — задыхаясь от злобы и кашля, неистово кричал чахоточный. — Капитана мне подай!.. Это ни на что
не похоже!
— Марью Ивановну? Ну вот, сударь! — молвил Василий Петрович. — Так впрямь она в гостинице пристала?
Надо думать, что из своих никого здесь
не отыскала…
Не любят ведь они на многолюдстве жить, им бы все покой да затишье. И говорят все больше шепотком да втихомолку; громкого слова никто от них
не слыхивал.
— Да ты стой!.. Стой, говорят тебе!.. Все кости переломал, — изо всей мочи кричит Меркулов,
не понимая, с чего это Веденеев вздумал на нем пробовать непомерную свою силу. — Разденешься ли ты?.. Посмотри, как меня всего перепачкал… Ступай в ту комнату, переоденься… На вот тебе халат, да и мне по твоей милости
надо белье переменить.
—
Не такого мне
надо… — сказал. — Покажь ты мне, князь, самого простого.
— Что это с тобой, Лизанька? — в тревожном удивленье она спросила ее. — В кои-то веки жениха дождалась, чем бы радоваться да веселиться, шагу от него
не отходить, а она, поди-ка вот, забилась в угол да плачет… Поди, поди, бесстыдница! Ступай к жениху… Я ему рядную сейчас стану показывать… Тебе
надо быть при этом беспременно.
И то
надо взять, что Рассохины, Напольная, Марфина, Заречная из Манефиной воли
не выходят, правды
не скажут и там…
Матери,
не зная доподлинно, разгонят их до зимы аль
не разгонят, помнили, что на Сергиев день, по старым обычаям, непременно
надо капусту рубить.
Нет,
надо, во что бы ни стало
надо вырвать ее из обители, пока совсем она
не погибла…