Неточные совпадения
— Я ведь, Сергевнушка, спро́ста молвила, — облокотясь на угол стола и подгорюнясь, заговорила она унылым голосом. — От меня, мать
моя, слава Богу, сплеток никаких
не выходит… Смерть
не люблю пустяков говорить… так только молвила, тебя жалеючи, сироту беззаступную, знать бы тебе людские речи да иной раз, сударыня
моя, маленько и остеречься.
— Весь город ведь что в трубы трубит, а ты и
не знаешь ничего,
моя горе-горькая!..
— На первый раз будет с тебя,
моя грамотница. Сам-от учить я
не горазд, да мне же и некогда… Самому хотелось только почин положить, учить тебя станет тетя Дарья Сергевна. Слушайся ее да учись хорошенько — гостинца привезу.
— А я на базар ходила,
моя сударыня, да и думаю, давно
не видала я болезную
мою Дарью Сергевну, сем-ка забреду к ней, сем-ка погляжу на нее да узнаю, как вы все живете-можете…
— Что ты, сударыня?.. — с ужасом почти вскликнула Анисья Терентьевна. — Как сметь старый завет преставлять!.. Спокон веку водится, что кашу да полтину мастерицам родители посылали… От сторонних книжных дач
не положено брать. Опять же надо ведь мальчонке-то по улице кашу в плате нести — все бы видели да знали, что за новую книгу садится. Вот, мать
моя, принялась ты за наше мастерство, учишь Дунюшку, а старых-то порядков по ученью и
не ведаешь!.. Ладно ли так? А?
— Пожурю! Лаской! — с насмешкой передразнила ее Анисья Терентьевна. —
Не так, сударыня
моя,
не так… Что про это писано?.. А?..
Не знаешь? Слушай-ка, что: «
Не ослабляй, бия младенца, аще бо лозою биеши его —
не умрет, но здравее будет, ты бо, бия его по телу, душу его избавляешь от смерти; дщерь ли имаши — положи на ню грозу свою и соблюдеши ю от телесных, да
не свою волю приемши, в неразумии проку́дит девство свое». Так-то, сударыня
моя, так-то, Дарья Сергевна.
Видал я много таких,
не хочу, чтоб Дуня
моя хоть капельку на них походила.
Разговаривая так с Макриной, Марко Данилыч стал подумывать,
не отдать ли ему Дуню в скиты обучаться. Тяжело только расстаться с ней на несколько лет… «А впрочем, — подумал он, — и без того ведь я мало ее, голубушку, видаю… Лето в отъезде, по зимам тоже на долгие сроки из дому отлучаюсь… Станет в обители жить, скиты
не за тридевять земель, в свободное время завсегда могу съездить туда, поживу там недельку-другую, полюбуюсь на
мою голубушку да опять в отлучки — опять к ней».
— Работниц нам
не надо, Марко Данилыч, в обители своих трудниц довольно. Дунюшке все они сготовят: и
помыть, и пошить, и поштопать, и новое платьице могут сшить, даже башмачки, пожалуй, справят, — сказала Макрина.
Последнее
мое вам слово: будет Дунюшка жить в обители, и я с ней буду, исполню завет Оленушкин,
не захотите, чтоб я была при ней, дня в дому у вас
не останусь…
—
Мое дело сторона, — вмешалась при этом Макрина. — А по
моему рассужденью, было бы очень хорошо, если б и при Дунюшке в обители Дарья Сергевна жила. Расскажу вам, что у нас в Комарове однажды случилось,
не у нас в обители — у нас на этот счет оборони Господи, — а в соседней в одной.
— Это все добро, все хорошо, все по-Божьему, — молвил Марко Данилыч. — Насчет родителя-то больше твердите, чтоб во всем почитала его. Она у меня девочка смышленая, притом же мягкосердая — вся в мать покойницу… Обучите ее, воспитайте
мою голубоньку — сторицею воздам, ничего
не пожалею. Доброту-то ее, доброту сохраните, в мать бы была… Ох,
не знала ты, мать Макрина,
моей Оленушки!.. Ангел Божий была во плоти!.. Дунюшка-то вся в нее, сохраните же ее, соблюдите!.. По гроб жизни благодарен останусь…
— Говорила я, что сглазу, — разливая чай, сказала она. —
Моя правда и вышла: вечор спрыснула ее да водицей с уголька умыла, и все как рукой сняло… Вот Дунюшка теперь у нас и веселенькая и головка
не болит у ней.
— Нет уж увольте, Марко Данилыч, — с улыбкой ответил Петр Степаныч. — По
моим обстоятельствам, это дело совсем
не подходящее. Ни привычки нет, ни сноровки. Как всего, что по Волге плывет,
не переймешь, так и торгов всех в одни руки
не заберешь. Чего доброго, зачавши нового искать, старое, пожалуй, потеряешь. Что тогда будет хорошего?
— Дурни!.. Хоть бы и вовсе заборов
не было, и задатков ежели бы вы
не взяли, все же сходнее сбежать. Ярманке еще целый месяц стоять — плохо-плохо четвертную заработаешь, а без пачпорта-то тебя водяной в острог засадит да по этапу оттуда. Разве к зи́ме до домов-то доплететесь… Плюнуть бы вам, братцы слепые!.. Эй, помя́нете
мое слово!..
— Хочешь, ребята, стану орехи лбом колотить? — так после подвигов Яшки голосом зычным на всю артель крикнул рябой, краснощекий, поджаристый, но крепко сколоченный Спирька, Бешеным Горлом его прозывали, на всех караванах первый силач. —
Не простые орехи, грецкие стану сшибать. Что расшибу, то
мое, а который
не разобью, за то получаю по плюхе — хошь ладонью, хошь всем кулаком.
— Еще
не знаю, — мрачно отвечал ему Смолокуров. — Гости к нам будут, да еще мне съездить надо кое-куда… Ненадолго, а надобно съездить… Хотелось бы повеселить
мою баловницу, — прибавил Марко Данилыч после короткого молчанья, — да
не знай, удосужусь ли.
— Да, — продолжал Смолокуров, — этот тюлень теперича самое последнее дело.
Не рад, что и польстился на такую дрянь — всего только третий год стал им займоваться… Смолоду у меня
не лежало сердце к этому промыслу. Знаешь ведь, что от этого от самого тюленя брательнику
моему, царство ему небесное, кончина приключилась: в море потоп…
— Одну-то выкинь — порожняя! — молвил Смолокуров. — А у тебя четыре на месте да шесть либо семь в ходу. Тут, сударь
мой, разница
не маленькая.
— Некому покупать, — молвил Марко Данилыч. — Хлопку в привозе нет, значит, красному товару застой. На
мыло тюленя́
не требуется — его с мыловарен-то кислота прогнала. Кому его нужно?
— Что ж? Дело доброе. Пока
мои не встали, покалякаем на досуге, — сказал Доронин.
— Незáдолго до нашего отъезда был он в Вольском, три дня у меня выгостил, — сказал Доронин. — Ну, и кучился тогда,
не подыщу ль ему на ярманке покупателя, а ежель приищу, зáпродал бы товар-от… Теперь пишет, спрашивает,
не нашел ли покупщика… А где мне сыскать?..
Мое дело по рыбной части слепое, а ты еще вот заверяешь, что тюлень-от и вовсе без продажи останется.
— Ни за что на свете старым
моим глазам
не признать вас, батюшка… Скажите, сделайте милость, как вы нам родня-то?
— Микитушка! — радостно вскликнула Татьяна Андревна. — Родной ты
мой!.. Да как же ты вырос, голубчик, каким молодцом стал!.. Я ведь тебя еще махоньким видала, вот этаким, — прибавила она, подняв руку над полом
не больше аршина. — Ни за что бы
не узнать!.. Ах ты, Микитушка, Микитушка!
— А вы погодите, — слегка усмехнулся Веденеев. — Орошин
не из таковских, чтоб обиды спускать. Помяните
мое слово, что ярманка еще
не покончится, а он удерет какую-нибудь штуку.
— А вот, к примеру сказать, уговорились бы мы с вами тысяч по двадцати даром получить, — стал говорить Веденеев. — У меня наличных полтины нет, а товару всего на какую-нибудь тысячу, у вас то же. Вот и пишем мы друг на дружку векселя, каждый тысяч по двадцати, а
не то и больше. И ежели в банках по знакомству с директорами имеем мы доверие, так вы под
мой вексель деньги получаете, а я под ваш. Вот у нас с вами гроша
не было, а вдруг стало по двадцати тысяч.
— Принимаем-с, — с веселой усмешкой ответил Петр Степаныч. — Значит, из
моей воли никто
не смей выходить. Это оченно прекрасно!.. Что кому велю, тот, значит, то и делай.
Уж вы, горы ль
мои, горы, круты горы да высокие,
Ничего-то на вас, горы,
не повыросло...
— Объявился несостоятельным: вчера об этом я письмо получил.
Моих тысячи тут за три село, — продолжал Марко Данилыч. — Администрацию назначат либо конкурс. Ну и получай пять копеек за рубль. А я говорю: ежели ты
не заплатил долгу до последней копейки, иди в кабалу, и жену в кабалу, и детей — заработали бы долг… Верно ли говорю?
— Что ж из того, что доверенность при мне, — сказал Зиновий Алексеич. — Дать-то он мне ее дал, и по той доверенности мог бы я с тобой хоть сейчас по рукам, да боюсь, после бы от Меркулова
не было нареканья… Сам понимаешь, что дело
мое в этом разе самое опасное. Ну ежели продешевлю, каково мне тогда будет на Меркулова-то глаза поднять?.. Пойми это, Марко Данилыч. Будь он мне свой человек, тогда бы еще туда-сюда; свои, мол, люди, сочтемся, а ведь он чужой человек.
— Обе здесь со мной, — отвечал Смолокуров. — Чуточку их
не захватили, в гости пошли ненадолго. С женой да дочерьми приехал сюда приятель
мой Доронин, Зиновéй Алексеич, хлебом торгует.
Когда Марко Данилыч распивал лянсин с матерями, бойко вошел развеселый Петр Степаныч. Здороваясь с хозяином, взглянул на стариц… «Батюшки светы! Мать Таисея! Вот встреча-то! И Таифа тут же. Ну, — думает себе Петр Степаныч, — как они про свадьбу-то разнюхали да про все Марку Данилычу рассказали!.. Пропадай тогда
моя головушка долой!» И веселый вид его смутился. «
Не прогнал бы,
не запретил бы дочери знаться со мной», — думал он про себя.
— Хорошо бы так, сударик
мой, только этому
не бывать… Последние дни доживаем…
—
Моя вина, матушка, простите, ради Христа! — молвил на то Самоквасов. — Дело-то больно спешное вышло тогда. Сеня и то всю дорогу твердил, как ему было совестно
не простившись уехать. Я в ответе, матушка, Сеня тут ни при чем.
— Экой недогадливый, — усмехнулась мать Таисея. — Будто
не может и понять?.. А помнишь
мои речи, что говорила я тебе на черствые твои именины?
— А к тому
мои речи, что все вы ноне стали ветрогоны, — молвила мать Таисея. — Иной женится, да как надоест жена, он ее и бросит, да и женится на другой. Много бывало таких. Ежели наш поп венчал, как доказать ей, что она венчана жена? В какие книги брак-от записан? А как в великороссийской повенчались, так уж тут, брат, шалишь, тут
не бросишь жены, что истопку с ноги. Понял?
— Как же это
не убиваться, сударь ты
мой, как ей
не убиваться? — отвечала Таисея. — Ведь ославилась обитель-то. То вдова сбежит, то девку выкрадут!.. Конечно, все это было, когда матушка в отлучке находилась, да ведь станут ли о том рассуждать?.. Оченно убивает это матушку Манефу. А тут еще и Фленушка-то у нее.
— Ин вот как сделаем, — решила Аграфена Петровна. — Теперь я у вас посижу немножко, а потом на часок домой съезжу, погляжу, что
мои птенчики поделывают, да к обеду и ворочусь. А после уж
не держите, пожалуйста. Право, нельзя.
— Как я рада тебе,
моя дорогая! Дня
не миновало, часа
не проходило, чтоб я
не вспоминала про тебя. Писать собиралась, звать тебя. Помнишь наш уговор в Каменном Вражке? Еще гроза застала нас тогда, — крепко прижимая пылающее лицо к груди Аграфены Петровны, шептала Дуня.
— Смерть
не люблю!.. — с сердцем, отрывисто вскликнул Корней, отвернувшись от Марка Данилыча. — Терпеть
не могу, ежели мне кто в
моих делах помогает. От помощников по́соби мало, а пакостей вдоволь. Кажись бы, мне
не учиться стать хитрые дела одной своей башкой облаживать?..
— Больше бы веры Меркулов дал. Пишу я Володерову — остановил бы
мою баржу с тюленем, как пойдет мимо Царицына, и весь бы товар хоть в воду покидал, ежель
не явится покупателя, а баржу бы в Астрахань обратил, — сказал Смолокуров.
— Да полно же, полно, голубка
моя. Засни лучше, — уговаривала Татьяна Андревна Наташу, но та еще
не скоро успокоилась.
— За паузками посылать
мое дело. Вам меня
не учить стать, — строго молвил бурлакам Меркулов. — Ваше дело работать — ну и работай, буянить
не сметь. Здесь ведь город, суд да расправу тотчас найду.
И
не подумает ответить, меня же еще на смех поднимет, станет носиться с
моим письмом по всем караванам.
— Что ж это ты? Побывай у них… Девицы хорошие, любят тебя, — молвил Марко Данилыч, по-прежнему глядя на улицу. — А то с одной Аграфеной Петровной хороводишься… Только у тебя и света в окошке… Так, ласточка ты
моя, делать
не годится.
— Видаться с ней запрета тебе
не кладу, — сказал Марко Данилыч. — Баба она хорошая, дельная, разумная. А все же нельзя ради ее других покидать. Так
не водится,
моя сердечная.
— Старуха! — молвил жене Зиновий Алексеич. — Никак я обмолвился?.. Никак проболтался?.. Наш-от гость дорогой, пожалуй, теперь догадался.
Не сказать ли уж ему всю правду, всю истинную? Друг ведь он, приятель Никитушке-то. Почитай-ка, что пишет он про него… Все едино, что братья… Ась?.. Как, супруга ты
моя благоверная, в таком разе мне присоветуешь?
— На другой же день, — сказал Веденеев. — Я его сведу с покупателями. А
мой бы совет
не торопиться. Дольше повыдержит, больше барыша возьмет.
По нашим местам добротного
мыла не надо, нашим чупахам, особливо мордовкам,
не яичным рожи-то
мыть, им годит и тюленье.
— Давеча, в обеденну пору, стучал я, к вам стучал в каюту, государь
мой, так-таки и
не мог добудиться. Нечего делать — один пообедал… Теперь уж
не уйдете от меня. Пойдемте-ка ужинать… Одиннадцатый уж час.