Неточные совпадения
Капитан-исправник случился тут, говорит он французам: «Правда ваша, много народу у нас на войну ушло, да эта
беда еще
не великая, медведéй полки на французов пошлем».
— Зачем певицу? Брать так уж пяток либо полдюжину. Надо, чтоб и пение, и служба вся были как следует, по чину, по уставу, — сказал Смолокуров. — Дунюшки ради хоть целый скит приволоку́, денег
не пожалею… Хорошо бы старца какого ни на есть, да где его сыщешь? Шатаются, шут их возьми, волочатся из деревни в деревню — шатуны, так шатуны и есть… Нечего делать, и со старочкой, Бог даст, попразднуем… Только вот
беда, знакомства-то у меня большого нет на Керженце. Послать-то
не знаю к кому.
—
Не матушкина
беда, справимся без нее, — молвил Марко Данилыч, когда Макрина прочитала ему Манефино письмо.
— Чего заорали, чертовы угодники? Забыли, что здесь
не в плесу́? — крикнул он распевшимся ребятам. — Город здесь, ярманка!.. Оглянуться
не успеешь, как съедут с берега архангелы да линьками горлá-то заткнут. Одну
беду и́збыли, на другую рветесь!.. Спины-то по плетям, видно, больно соскучились!..
Смолкли рабочие, нахмурясь, кругом озирались, а больше на желтый сыпучий песок кунавинского берега;
не идет ли в самом деле посуленный дядей Архипом архангел.
Беда, однако,
не грянула.
— Самый буянственный человек, — на все стороны оглядываясь, говорил Василий Фадеев. — От него вся
беда вышла… Он, осмелюсь доложить вашей милости, Марко Данилыч, на все художества завсегда первым заводчиком был. Чуть что
не по нем, тотчас всю артель взбудоражит. Вот и теперь — только что отплыли вы, еще в виду косная-то ваша была, Сидорка,
не говоря ни слова, котомку на плечи да на берег. За ним все слепые валом так и повалили.
Здесь ярманка так просто чудо.
Одна лишь только в ней
беда —
Что к нам
не жалуют покуда
С карманом толстым господа!..
— Чему же смеяться-то тут? — холодно промолвил Марко Данилыч. —
Не лиха
беда от такого несчастья и совсем с ума своротить… Шутка сказать, цела баржа судака!.. На плохой конец, двадцать тысяч убытку.
—
Не в том ее горе, Марко Данилыч, — сказал на то Петр Степаныч. — К выгонке из скитов мать Манефа давно приготовилась, задолго она знала, что этой
беды им
не избыть. И домá для того в городе приторговала, и, ежели
не забыли, она тогда в Петров-от день, как мы у нее гостили, на ихнем соборе других игумений и стариц соглашала, чтоб заранее к выгонке готовились… Нет, это хоть и горе ей, да горе жданное, ведомое, напредки́ знамое. А вот как нежданная-то
беда приключилася, так ей стало
не в пример горчее.
Пала кручина нá сердце Лизаветы Зиновьевны,
не добро подумала она о Марке Данилыче. Насмехаться ли хочет, аль
беду какую готовит Никитушке? Невзлюбила его, первого человека в жизни своей она невзлюбила.
Хоть бы прибрал заране Христос, Царь Небесный,
не видать бы нам
беды неизбывной.
— Жили мы жили,
не знали ни
бед, ни напастей, — на каждом слове судорожно всхлипывая, стала говорить мать Таисея комаровская, игуменья обители Бояркиных.
Плакалась Таифа на грозящие
беды, жалобилась на тяжкое обстояние и, зная, что собеседницы из избы сору
не вынесут, принялась рассказывать, как мать Манефа по совету с нею полагает устроиться после выгонки.
— Покуда счастье везет,
не исполошился ни разу, — отвечал Марко Данилыч. — Иной раз у него и сорвется карась, — глядишь, щука клюну́ла. Под кем лед ломится, а под ним только потрескивает. Счастье, говорю. Да ведь на счастье да на удачу крепко полагаться нельзя: налетит
беда — растворяй ворота, а
беда ведь
не ходит одна, каждая семь
бед за собой ведет.
И
не один раз он враньем своим хороших людей в
беду вводил.
Набрали, наконец, паузков, и Никита Федорыч вздохнул свободней: хоть поздно, а все же поспеет к Макарью, ежель новой
беды в пути
не случится.
—
Беды б ему от того
не было… — сказал Марко Данилыч. — Убытки ум дают. А Меркулов человек молодой, ему надо ума набираться.
— Ежели три-четыре дубочка да десяток-другой осиннику срубят,
беда еще невелика, — заметила Марья Ивановна. — Опять же лес у меня
не без призору.
Всегда думал он, что, как скоро у него тех часов
не станет,
беды и напасти найдут на него…
Зовут
не на
беду, а на еду, а ты еще упираешься!..
— Да я, признаться,
не к ним нынешний раз думал взъехать, — сказал Самоквасов. — Генерала они ждут, что едет скиты поверять. Ежель застанет он меня в которой обители, и сам в
беду попадешь, и на матерей наведешь лишнюю обиду…
—
Не богата здоровьем, — молвил Ермило Матвеич. — А впрочем, старица тверда. По моему рассужденью, какие бы ей
беды впереди ни были, все-таки до ста годов проскрипит… Плотию хоша немощнá, зато духом ух какая крепкая! Кремень старица, как есть железная!..
— Дела, матушка, дела подошли такие, что никак было невозможно по скорости опять к вам приехать, — сказал Петр Степаныч. — Ездил в Москву, ездил в Питер, у Макарья без малого две недели жил… А
не остановился я у вас для того, чтобы на вас же лишней
беды не накликать. Ну как наедет тот генерал из Питера да найдет меня у вас?.. Пойдут спросы да расспросы, кто, да откуда, да зачем в женской обители проживаешь… И вам бы из-за меня неприятность вышла… Потому и пристал в сиротском дому.
— С Дрябиными раза два говаривал, очень жалеют, и, по ихним словам, невозможно
беды отвести. Милостыней обещались
не покинуть вас, матушка… — сказал Петр Степаныч.
— Матушка, да разве нет пользы древлему благочестию от того, что почтенные наши люди с сильными мира знаются?.. — возразил Петр Степаныч. — Сами же вы
не раз мне говаривали, что христианство ими от многих
бед охраняется…
—
Не я, Петя, пью, — заговорила она с отчаяньем в голосе. — Горе мое пьет!.. Тоска тоскучая напала на меня, нашла со всего света вольного… Эх ты, Петя мой, Петенька!..
Беды меня поро́дили, горе горенское выкормило, злая кручинушка вырастила… Ничего-то ты
не знаешь, мил сердечный друг!
Родила меня кручина,
Горе выкормило,
Беды вырастили,
И спозналась я, несчастная,
С тоскою да с печалью…
С ними век мне вековать,
Счастья в жизни
не видать.
— Какое ж могло быть у ней подозренье? — отвечал Феклист Митрич. — За день до Успенья в городу она здесь была, на стройку желалось самой поглядеть. Тогда насчет этого дела с матерью Серафимой у ней речи велись. Мать Манефа так говорила: «На
беду о ту пору благодетели-то наши Петр Степаныч с Семеном Петровичем из скита выехали — при ихней бытности ни за что бы
не сталось такой
беды,
не дали бы они, благодетели, такому делу случиться».
Томимый скукой одиночества, вплоть до ночи пробродил он по городу, а на ночлеге другая
беда — словоохотный Феклист подсел с докучными россказнями, нисколько для гостя
не любопытными.
— Сыскать-то где мне его, Тимофей Гордеич? — сказал Веденеев. — Знал бы я, где он скрывается, так
не стал бы чиниться. Дохнуть бы
не дал ему, разом скрутил бы!.. Да
не могу добиться, где он теперь. Вот беда-то моя!
Уж и быть ли,
не быть ли
беде?
Уж расти ль в огороде лебеде?..
Сбираясь домой, зашла она к Марку Данилычу еще разок покланяться,
не оставил бы их обитель милостями при грозивших
бедах и напастях.
Но вот
беда, денег при нем всего только две тысячи, дома ни копейки, а продавец и
не спускает цены, и в розницу
не продает.
Середи холмов, ложбин и оврагов, середь золотистых полей и поросших кудрявым кустарником пригорков, меж тенистых рощ и благовонных сенных покосов, верстах в пятидесяти от Волги, над сонной, маловодной речкой, по пологому склону горы больше чем на версту вытянулась кострикой и пеньковыми оческами заваленная улица с тремя сотнями крестьянских домов. Дома все большие, высокие, но чрезвычайно тесно построенные.
Беда, ежели вспыхнет пожар,
не успеют оглянуться, как все село дотла погорит.
Становился Алеша Мокеев перед Аннушкой Мутовкиной. Была та Аннушка девица смиренная, разумная, из себя красавица писаная, одна
беда — бедна была, в сиротстве жила.
Не живать сизу́ орлу во долинушке,
не видать Алеше Мокееву хозяйкой бедную Аннушку.
Не пошлет сватовьев спесивый Мокей к убогой вдове Аграфене Мутовкиной,
не посватает он за сына ее дочери бесприданницы, в Аграфенином дворе ворота тесны, а мужик богатый, что бык рогатый, в тес́ны ворота
не влезет.
Про былую тяжбу из-за пустошей миршенцы якимовским словом
не поминали, хоть Орехово поле, Рязановы пожни и Тимохин бор глаза им по-прежнему мозолили. Никому на ум
не вспадало, во сне даже
не грезилось поднимать старые дрязги — твердо помнили миршенцы, сколько
бед и напастей из-за тех пустошей отцами их принято, сколь долго они после разоренья по миру ходили да по чужим местам в нáймитах работали. Но вдруг ровно ветром одурь на них нанесло: заквасили новую дежу на старых дрождях.
— Ни единого, — отвечал солдат. — Барыня у него года три померла, и
не слышно, чтоб у него какие сродники были. Разве что дальние, седьма вода на киселе. Барыниных сродников много. Так те поляки, полковник-от полячку за себя брал, и веры
не нашей была… А ничего — добрая тоже душа, и жили между собой согласно… Как убивался тогда полковник, как хоронил ее, —
беда!
— Отчего же со знающими людьми и
не покалякать? — молвил голова. — Это можно. Только вот вам совет мой: оброков
не задерживайте, управляющего слушайтесь, а зачнете возиться да гомозиться — до
беды недалеко.
Больше недели прошло с той поры, как Марко Данилыч получил письмо от Корнея. А все
не может еще успокоиться, все
не может еще забыть ставших ему ненавистными Веденеева с Меркуловым,
не может забыть и давнего недруга Орошина. С утра до ночи думает он и раздумывает, как бы избыть
беды от зятьев доронинских, как бы утопить Онисима Самойлыча, чтоб о нем и помину
не осталось. Только и
не серчал, что при Дуне да при Марье Ивановне, на Дарью Сергевну стал и ворчать, и покрикивать.
— Сама
не знаю и домыслиться
не могу, что за сокровенные тайны, — в недоумении разводя руками, отвечала Дарья Сергевна. — А сдается, что тут что-то недоброе. Сбивает она нашу голубушку с пути истинного. В свою, должно быть, великороссийскую церковь хочет ее совратить. Вот чего боюсь, вот чего опасаюсь, Марко Данилыч… Как подумаю, так сердце даже кровью обольется, так и закипит… Ох, Господи, Господи!.. До каких
бед мы дожили.
— Какие тут
беды? Где они? — сказал Марко Данилыч. — Помстилось вам, что Марья Ивановна в великороссийскую хочет Дуню свести… Поп, что ли, она консисторский? Нужно ей очень! Толком
не поняли, — сами же говорите, — да
не знай каких страхов и навыдумывали.
Иначе
беда: Луповицкий барин знатный, генерал,
не одно трехлетие губернским предводителем служил,
не только в своей губернии, но в Петербурге имел вес.
Письмам всех своих тайн они
не доверяли, опасаясь
беды.
— Еще
не знаю, — отвечала Марья Ивановна, — пока до меня
не доходило. Да я, впрочем, и разыскивать
не стану.
Не такое время теперь. Долго ли до
беды?
Хоть и противно было Луповицким, а все-таки сзывали они изредка соседей на кормежку — иначе нельзя,
не покормишь — как раз
беду накачают.
— Видишь ли, — обратился игумен к Пахому. — Нет, друг, поклонись ты от меня благотворительнице нашей, Марье Ивановне, но скажи ей, что желания ее исполнить
не могу. Очень, мол, скорбит отец игумен, что
не может в сем случае сделать ей угождения… Ох,
беда,
беда с этими господами!.. — прибавил он, обращаясь к казначею. — Откажи — милостей
не жди, сделаю по-ихнему, от владыки немилости дожидайся… Да… Нет, нет, Пахом Петрович, —
не могу.
Без того совсем
беда, яровые пожолкли, озимый колос
не наливается — травы выгорели.
Кто Бога возлюбит, его
не забудет,
Часто вспоминает, тяжело вздыхает:
«Бог ты, наш создатель, всяких благ податель,
Дай нам ризы
беды и помыслы целы,
Ангельского хлеба со седьмого неба,
Сошли к нам, создатель,
не умори гладом,
Избави от глада, избави от ада,
Не лиши духовного своего царства...
С пасеки его никуда
не пускали,
бед бы
не натворил, потому Кириллина пасека с утра до ночи была в бабьей осаде.
Бесстрастна та душа — и
беды, и счастье, и горе, и радость, и скорбь, и веселье
не могут коснуться ее…