Неточные совпадения
А муж жену не тревожил, печалью во
дни радости ее не попрекал,
сам горевал вместе с Оленушкой о безмолвной,
на все слова безответной Дарье Сергевне…
— Не раньше, — согласился Смолокуров. — И в
самом деле к Лещовым
на Ветлугу разве писать. Никите Петровичу точно все Керженски обители знакомы, для меня он сладит
дело, сегодня же погоню к нему нарочного.
Только что получил он письмо, тотчас же снарядился в путь-дорогу —
сам поехал
на Керженец,
сам все
дело обделал; и накануне Лазарева воскресенья
на двор Смолокурова въехали три скитские кибитки, нагруженные старицей Макриной да пятью бéлицами.
Сам-от каждый год он к нему к Нефедову
дню на именины езжал.
Целый ряд баржéй стоял
на Гребновской с рыбой Марка Данилыча; запоздал маленько в пути караван его, оттого и стоял он позадь других, чуть не у
самого стрежня Оки. Хозяева обыкновенно каждый
день наезжают
на Гребновскую пристань… У прорезей, что стоят возле ярманочного моста, гребцы
на косной со смолокуровского каравана ждали Марка Данилыча. В первый еще раз плыл он
на свой караван.
Косная меж тем подгребла под восьмую баржу, но рабочий, что притащил трап, не мог продраться сквозь толпу, загородившую борт. Узнав, в чем
дело, бросил он трап
на палубу, а
сам, надев шапку, выпучил глаза
на хозяина и во всю мочь крикнул...
Смолкли рабочие, нахмурясь, кругом озирались, а больше
на желтый сыпучий песок кунавинского берега; не идет ли в
самом деле посуленный дядей Архипом архангел. Беда, однако, не грянула.
Всем доставалось — клял и ругал в уме своем Марко Данилыч бурлаков, клял и ругал водяного за то, что уехал
на завтрак, чайников клял-проклинал, что вздумали в
самый тот
день завтраком задобрить начальство, даже Никиту клял и ругал, зачем завтрак сготовил…
Украдкой мечет Самоквасов
на Дуню страстные взоры, а
сам то и
дело оглядывается, не заметил бы отец.
— Не след бы мне про тюлений-то жир тебе рассказывать, — сказал Марко Данилыч, — у
самого этого треклятого товару целая баржа
на Гребновской стоит. Да уж так и быть, ради милого дружка и сережка из ушка. Желаешь знать напрямик, по правде, то есть по чистой совести?.. Так вот что скажу: от тюленя, чтоб ему дохнуть, прибытки не прытки.
Самое распоследнее
дело… Плюнуть
на него не стоит — вот оно что.
— Да, — продолжал Смолокуров, — этот тюлень теперича
самое последнее
дело. Не рад, что и польстился
на такую дрянь — всего только третий год стал им займоваться… Смолоду у меня не лежало сердце к этому промыслу. Знаешь ведь, что от этого от
самого тюленя брательнику моему, царство ему небесное, кончина приключилась: в море потоп…
— Уж как мне противен был этот тюлень, — продолжал свое Смолокуров. — Говорить даже про него не люблю, а вот поди ж ты тут — пустился
на него… Орошин, дуй его горой, соблазнил… Смутил, пес… И вот теперь по его милости совсем я завязался. Не поверишь, Зиновий Алексеич, как не рад я тюленьему промыслу, пропадай он совсем!.. Убытки одни… Рыба —
дело иное: к Успеньеву
дню расторгуемся, надо думать, а с тюленем до
самой последней поры придется руки сложивши сидеть. И то половины с рук не сойдет.
—
Сами знаете, Марко Данилыч, что не падок я
на новости.
Дело, дедами насиженное, и то дай Бог вести, — молвил Самоквасов.
— Хвоста судачьего не продавывал, — с досадой ответил Марко Данилыч. — Всего пятый
день караван
на место поставили. Какой тут торг?.. Запоздал — поздно пришел,
на самом стрежне вон меня поставили.
Сыновьями не благословил Бог Зиновья Алексеича, не было у него по
делам родного, кровного помощника,
на кого бы он мог, как
на самого себя, во всем положиться.
А
на Мертвом Култуке Доронин в
самом деле каждое лето бывал. Ходил он туда
на промыслá, только не рыбные.
Казалось, бурей они были
на берег выброшены, а в
самом деле нарочно вытащены из воды и опрокинуты.
С
самого начала «Алешка беспутный» выказал себя
на воровское
дело самым способным человеком.
Плакала потихоньку и Татьяна Андревна, хоть и громко ворчали
на нее рогожские матери, но Зиновий Алексеич не внял тому, нанял учительницу, обучила б скорей дочерей танцевать, накупил им
самых модных нарядов и чуть не каждый
день стал возить их в театры, в концерты и по гостям, ежели знал, что танцев там не будет.
—
На то кредит… Без кредиту шагу нельзя ступить,
на нем вся коммерция зиждется… Деньги что? Деньги что вода в плесу — один год мелко, а в другой
дна не достанешь, омут. Как вода с места
на место переливается, так и деньги —
на то коммерция! Конечно, тут
самое главное
дело: «не зевай»… Умей, значит, работáть, умей и концы хоронить.
— Да, ихнее
дело, говорят, плоховато, — сказал Смолокуров. — Намедни у меня была речь про скиты с
самыми вернейшими людьми. Сказывают, не устоять им ни в каком разе, беспременно, слышь, все порешат и всех черниц и белиц по разным местам разошлют. Супротив такого решенья никакими, слышь, тысячами не откупишься. Жаль старух!.. Хоть бы дожить-то дали им
на старых местах…
— Конечно, это доподлинно так! Супротив этого сказать нечего, — вполголоса отозвался Доронин. — Только ведь
сам ты знаешь, что в рыбном
деле я
на синь-порох ничего не разумею. По хлебной части
дело подойди, маху не дам и советоваться не стану ни с кем, своим рассудком оборудую, потому что хлебный торг знаю вдоль и поперек. А по незнаемому
делу как зря поступить? Без хозяйского то есть приказу?..
Сам посуди. Чужой ведь он человек-от. Значит, ежели что не так, в ответе перед ним будешь.
— Что ж из того, что доверенность при мне, — сказал Зиновий Алексеич. — Дать-то он мне ее дал, и по той доверенности мог бы я с тобой хоть сейчас по рукам, да боюсь, после бы от Меркулова не было нареканья…
Сам понимаешь, что
дело мое в этом разе
самое опасное. Ну ежели продешевлю, каково мне тогда будет
на Меркулова-то глаза поднять?.. Пойми это, Марко Данилыч. Будь он мне свой человек, тогда бы еще туда-сюда; свои, мол, люди, сочтемся, а ведь он чужой человек.
В
самый день дожинок после обедни идут, бывало, с веселыми песнями
на широкий двор помещичий, высоко́ держа над головами именинный сноп.
На Успеньев
день там
самый сильный разгар ярманки.
Что было у него
на душе, каких мыслей насчет веры Илья Авксентьич держался,
дело закрытое, но все знали, и
сам он того не скрывал, что в правилах и соблюденье обрядов был он слабенек.
— Этого никак невозможно, — сказал, ломаясь, Василий Фадеев. —
Самого хозяина вам в караване видеть ни в каком разе нельзя. А ежели у вас какая есть к нему просимость, так просим милости ко мне в казенку; мы всякое
дело можем в наилучшем виде обделать, потому что мы
самый главный приказчик и весь караван
на нашем отчете.
—
Дело наше, Марко Данилыч, как есть совсем пропащее, — с глубоким вздохом отвечала Таифа, и слезы сверкнули
на ее скорбных глазах. — Выгонки не избыть никакими судьбами… Разорят наш Кéрженец беспременно, бревнышка не останется от обители. И ровно буйным ветром разнесет всех нас по лицу земли. Горькая доля, Марко Данилыч,
самая горькая…
— Да как же это в
самом деле жениться-то его угораздило? Поглядел я тогда
на него, воды, кажись, не замутит, — сказал Марко Данилыч.
— С тобой?.. А ведь мы думали… Да как же это с тобой? Ты ведь один
на три, что ли,
дня поехал. И не простился даже путем,
сама до ворот тебя провожала… Я ведь помню хорошо, — говорила мать Таисея.
— Помнишь, матушка Манефа тогда в Шарпан уехала, а Василья-то Борисыча ко мне перевела
на время отлучки. Он в тот
самый день и пропади у нас, а тут неведомо какие люди Прасковью Патаповну умчали… Слышим после, а это он ее выкрал да у попа Сушилы и побрачился.
— Верно, сударь мой, верно, — подтвердила мать Таисея. — А вышло
на поверку, что все это
дело самого Патапа Максимыча. Наперед у него все было слажено…
— Таких же, как и все, — ответила Таисея. — Сначала-то в недоуменье была, и
на того думала, и
на другого; чего греха таить, мекала и
на тебя, и как приехала из Питера Таифа, так все это
дело и распутала, как по ниточкам. А потом и
сам Патап Максимыч сказывал, что давно Василья Борисыча в зятья себе прочил.
— Ну, целый-то
день в гостях сидеть ей не приходится: с детками ведь приехала, — молвила Таифа. — Сам-от Иван Григорьич с приказчиком да с молодцами
на ярманке живет, а она с детками у приказчика
на квартире. Хоть приказчикова хозяйка за детками и приглядывает тоже, да
сама ведь знаешь, сколь заботлива Грунюшка: надолго ребятишек без себя не оставит.
— Его-то и надо объехать, — сказал Смолокуров. — Видишь ли,
дело какое. Теперь у него под Царицыном три баржи тюленьего жиру. Знаешь
сам, каковы цены
на этот товар. А недели через две, не то и скорее, они в гору пойдут. Вот и вздумалось мне по теперешней низкой цене у Меркулова все три баржи купить. Понимаешь?
А Наташа про Веденеева ни с кем речей не заводит и с каждым
днем становится молчаливей и задумчивей. Зайдет когда при ней разговор о Дмитрии Петровиче, вспыхнет слегка, а
сама ни словечка. Пыталась с ней Лиза заговаривать, и
на сестрины речи молчала Наташа, к Дуне ее звали — не пошла. И больше не слышно было веселого, ясного, громкого смеха ее, что с утра до вечера, бывало, раздавался по горницам Зиновья Алексеича.
Ее супруг, грозный, могучий царь Золотой Орды, часто к ней приезжал из Сарая,
самые важные только
дела заставляли его с печалью
на сердце покидать роскошный дворец Хорасанской Звезды.
Долго, до
самой полночи ходил он по комнате, думал и сто раз передумывал насчет тюленя. «Ну что ж, — решил он наконец, — ну по рублю продам, десять тысяч убытку, опричь доставки и других расходов; по восьми гривен продам — двадцать тысяч убытку. Убиваться не из чего — не по миру же, в
самом деле, пойду!.. Барышу наклад родной брат, то один, то другой
на тебя поглядит… Бог даст, поправимся, а все-таки надо скорей с тюленем развязаться!..»
На другой
день рано поутру Меркулов отправил с письмами двуконную эстафету. Ради верности
сам на почту ходил,
сам письма сдал. Выходя из почтовой конторы, встретился с Корнеем Евстигнеевым.
А Василий Фадеев попятился к
самому порогу. В знак покорности склонил он голову, робко вытянул вперед гусиную шею свою, а
сам искоса то и
дело поглядывает
на вспылившего хозяина.
— Теперь нет, а
дня через два либо через три будет довольно, — ответил Меркулов. — Я
сам от Царицына ехал при тюлене, только в Казани сел
на пароход, чтоб упредить караван, оглядеться до него у Макарья, ну и к ценам приноровиться.
— Как так? Да нешто можно без обеда? — с удивленьем вскликнул Морковников. —
Сам Господь указал человеку четырежды во
дню пищу вкушать и питие принимать: поутру́ завтракать, потом полудничать, как вот мы теперь, после того обедать, а вечером
на сон грядущий ужинать… Закон, батюшка… Супро́тив Господня повеленья идти не годится. Мы вот что сделаем: теперича отдохнем, а вставши, тотчас и за обед… Насчет ужина здесь,
на пароходе, не стану говорить, придется ужинать у Макарья… Вы где пристанете?
— Узнавать-то нечего, не стоит того, — ответил Морковников. — Хоша ни попов, ни церкви Божьей они не чуждаются и, как служба в церкви начнется, приходят первыми, а отойдет — уйдут последними; хоша раза по три или по четыре в году к попу
на дух ходят и причастье принимают, а все же ихняя вера не от Бога. От врага наваждение, потому что, ежели б ихняя вера была прямая, богоугодная, зачем бы таить ее? Опять же тут и волхвования, и пляска, и верченье, и скаканье. Божеско ли это
дело,
сам посуди…
— Нет уж, лучше подождем денька-то три, — молвил Никита Федорыч. —
Дело ведь не убежит, а я меж тем
на Гребновской и
сам побываю.
Перебивая чуть не
на каждом слове мужа, Татьяна Андревна расспрашивала Никитушку, каково было его здоровье, тужила о пережитых невзгодах, соболезновала неудачам и, наконец, совсем перебив мужнины расспросы, повела речь о
самом нужном, по мнению ее,
деле — о приданом.
«Неужель она в
самом деле променяла меня
на другого?» Так думалось Меркулову, и сердце не так уж кипело у него, как в первые минуты свиданья…
— У Ермила Матвеича? Так, сударь, так, — промолвила мать Ираида. — А все ж нам обидно, что нас миновали.
Сами посудите, сколько годов у нас приставали, а тут вдруг и объехали… А что ж? Нешто тот генерал скоро наедет? Тогда
на Петров
день матушка Манефа весточку из Питера получила,
на днях бы ждали его, да вот восемь недель прошло, а Бог нас миловал.
— Не перебивая, слушай, что я говорю, — сказала она. — Вот икона Владычицы Корсунской Пресвятой Богородицы… — продолжала она, показывая
на божницу. — Не раз я тебе и другим говаривала, что устроила сию святую икону тебе
на благословенье. И хотела было я благословить тебя тою иконой
на смертном моем одре… Но не так, видно, угодно Господу. Возьми ее теперь же…
Сама возьми… Не коснусь я теперь… В затыле тайничок. Возьми же Царицу Небесную, узнаешь тогда: «игуменьино ли то
дело».
— Нет, матушка. В Казани я с весны не бывал, с весны не видел дома родительского… Да и что смотреть-то
на него после дедушки?..
Сами изволите знать, каковы у нас с дядей
дела пошли, — отвечал Петр Степаныч. — В Петербург да в Москву ездил, а после того без малого месяц у Макарья жить довелось.
А когда и его отуманила мирская слава, когда и он охладел к святоотеческой вере и поступил
на неправду в торговых
делах, тогда хоть и с
самыми великими людьми мира сего водился, но исчез, яко дым, и богатства его, как песок, бурей вздымаемый, рассеялись…