Неточные совпадения
Улыбнулась Дуня, припала личиком к груди тут же сидевшей Дарьи Сергевны. Ровно мукá, побелела Анисья Терентьевна, задрожали
у ней губы, засверкали
глаза и запрыгали… Прости-прощай, новенький домик с полным хозяйством!.. Прости-прощай, капитал
на разживу! Дымом разлетаются заветные думы, но опытная в житейских делах мастерица виду не подала, что
у ней нá сердце. Скрепя досаду, зачала было выхвалять перед Марком Данилычем Дунюшку: и разуму-то она острого, и такая девочка понятливая, да такая умная.
Невзлюбила она Анисью Терентьевну и, была б ее воля, не пустила б ее
на глаза к себе; но Марко Данилыч Красноглазиху жаловал, да и нельзя было идти наперекор обычаям, а по ним в маленьких городках Анисьи Терентьевны необходимы в дому, как сметана ко щам, как масло к каше, — радушно принимаются такие всюду и, ежели хозяева люди достаточные да тороватые, гостят
у них подолгу.
Отроковице, по Василию Великому, «не дерзкой быти
на смех», а она
у вас только и дела, что гогочет, «стыдением украшатися» надобно, а она язык мне высунула, «долу зрение имети» подобает, а она, ровно коза, лупит
глаза во все стороны…
Наперед повестил Василий Фадеев всех, кто не знавал еще Марка Данилыча, что
у него
на глазах горло зря распускать не годится и, пока не велит он го́ловы крыть, стой без шапок, потому что любит почет и блюдет порядок во всем.
Рыбные промышленники, судохозяева и всякого другого рода хозяева с большой охотой нанимают слепых: и берут они дешевле, и обсчитывать их сподручней, и своим судом можно с ними расправиться, хоть бы даже и посечь, коли до того доведется. Кому без глаз-то пойдет он жалобиться? Еще вдосталь накланяется, только, батюшки, отпустите. Марко Данилыч слепыми не брезговал —
у него и
на ловлях, и
на баржах завсегда их вдоволь бывало… Потому, выгодно.
Досадливо ни зá что ни про что ворчал Смолокуров
на угодливого полового, но голоса не возвышал —
у дочери
на глазах никогда не давал он воли гневным порывам своим.
Разгорелись
глаза у Марка Данилыча. То
на Орошина взглянет, то других обведет вызывающим взглядом. Не может понять, что бы значили слова Орошина. И Седов, и Сусалин хоть сами тюленем не занимались, а цены ему знали. И они с удивленьем посматривали
на расходившегося Орошина и то же, что Марко Данилыч, думали: «Либо спятил, либо в головушке хмель зашумел».
—
У Сергея Филиппыча
у Орехова, слышали, я думаю, баржа с рыбой под Чебоксарами затонула, — начал рассказывать Петр Степаныч. — И рвет, и мечет, подступиться к нему невозможно, ко всякому придирается, шумит, что голик, и кто ему
на глаза ни попал, всякого ругает
на чем свет стоит.
Когда же
у отца зашел разговор с Дмитрием Петровичем про цены
на тюлений жир и вспомнила она, как Марко Данилыч хотел обмануть и Меркулова, и Зиновья Алексеича и какие обидные слова говорил он тогда про Веденеева,
глаза у ней загорелись полымем, лицо багрецом подернулось, двинулась она, будто хотела встать и вмешаться в разговор, но, взглянув
на Дуню, опустила
глаза, осталась
на месте и только кидала полные счастья взоры то
на отца, то
на мать, то
на сестру.
Только что ушли Марко Данилыч с Дуней от Дорониных, воротился с почты Дмитрий Петрович. Прочитали письмо меркуловское и разочли, что ему надо быть дня через три, через четыре. Такой срок Лизавете Зиновьевне показался чересчур длинным, и навернулись
у ней
на глазах слезы. Заметил это отец и шутливо спросил...
—
На глаза не пущает меня, — ответил Петр Степаныч. — Признаться, оттого больше и уехал я из Казани; в тягость стало жить в одном с ним дому… А
на квартиру съехать, роду нашему будет зазорно. Оттого странствую — в Петербурге пожил, в Москве погостил,
у Макарья, теперь вот ваши места посетить вздумал.
Один остался в светелке Петр Степаныч. Прилег
на кровать, но, как и прошлую ночь, сон не берет его… Разгорелась голова, руки-ноги дрожат, в ушах трезвон, в
глазах появились красные круги и зеленые… Душно… Распахнул он миткалевые занавески, оконце открыл. Потянул в светлицу ночной холодный воздух, но не освежил Самоквасова. Сел
у окна Петр Степаныч и,
глаз не спуская, стал глядеть в непроглядную темь. Замирает, занывает, ровно пойманный голубь трепещет его сердце. «Не добро вещует», — подумал Петр Степаныч.
Раздался детский крик, обмерла Аграфена Петровна… Меньшая девочка ее лежала
на мостовой
у колес подъехавшей коляски. Сшибло ль ее, сама ли упала с испугу — Бог ее знает… Ястребом ринулась мать, но ребенок был уж
на руках черной женщины. В
глазах помутилось
у Аграфены Петровны, зелень пошла… Едва устояла она
на ногах.
— Марье Ивановне наше наиглубочайшее! — входя в комнату, весело молвил Марко Данилыч. — А я сегодня, матушка,
на радостях: останную рыбку, целых две баржи, продал и цену взял порядочную. Теперь еще бы полбаржи спустить с рук, совсем бы отделался и домой бы сейчас.
У меня же там стройка к концу подходит… избы для работников ставлю, хозяйский
глаз тут нужен беспременно. За всем самому надо присмотреть, а то народец-от
у нас теплый. Чуть чего недоглядел, мигом растащут.
Взяла деньги Пелагея, медленно отошла к бабьему куту и, выдвинув из-под лавки укладку, положила туда деньги.
На глазах опять слезы
у ней показались, а Абрам стоял перед братом, ровно не в себе — вымолвить слова не может.
Сказал об этом брату с невесткой, те не знают, как и благодарить Герасима за новую милость… А потом, мало погодя, задрожал подбородок
у Пелагеи Филиппьевны, затряслись
у ней губы и градом полились слезы из
глаз. Вскочив с места, она хотела поспешно уйти из избы, но деверь остановил ее
на пороге.
Правеж чернобылью порос, от бани следов не осталось, после Нифонтова пожара Миршень давно обстроилась и потом еще не один раз после пожаров перестраивалась, но до сих пор кто из церкви ни пойдет, кто с базару ни посмотрит, кто ни глянет из ворот,
у всякого что бельмы
на глазах за речкой Орехово поле, под селом Рязановы пожни, а по краю небосклона Тимохин бор.
Помните, как в прошлом году я под осень гостила
у вас, про нее тогда я вам сказывала, что как скоро заговорила я с ней, едва открывая «тайну», дух
на нее накатил — вся задрожала, затрепетала, как голубь,
глаза загорелись, и без чувств упала она ко мне
на руки.
— Где ж мне видеть их? — грустно промолвила Дуня. — Не такая жизнь выпала
на долю мне. Не знаешь разве, что я выросла в скиту, а потом жила
у тятеньки в четырех стенах. До знакомства с Марьей Ивановной о духовности и понятия
у меня не было. Только она открыла мне
глаза.
— Этого мне никак сделать нельзя, сударыня Варвара Петровна. Как же можно из дядина дома уйти? — пригорюнившись, с навернувшимися
на глазах слезами, сказала Лукерьюшка. — Намедни по вашему приказанью попросилась было я
у него в богадельню-то, так он и слышать не хочет, ругается. Живи, говорит,
у меня до поры до времени, и, ежель выпадет случай, устрою тебя. Сначала, говорит, потрудись, поработай
на меня, а там, даст Бог, так сделаю, что будешь жить своим домком…
Воротился казначей с Софронием. Блаженный пришел босиком, в грязной старенькой свитке, подпоясан бечевкой,
на шее коротенькая манатейка,
на голове порыжевшая камилавочка. Был он сед как лунь, худое, бледное, сморщенное лицо то и дело подергивало
у него судорогой, тусклые
глаза глядели тупо и бессмысленно.
А Оленушка стоит пригорюнившись, а
у матери ее
на глазах слезы. Бабы их уговаривают, хотят утешить...
Еще половины песни не пропели, как началось «раденье». Стали ходить в кругах друг зá другом мужчины по солнцу, женщины против. Ходили, прискакивая
на каждом шагу, сильно топая ногами, размахивая пальмами и платками. С каждой минутой скаканье и беганье становилось быстрей, а пение громче и громче. Струится пот по распаленным лицам, горят и блуждают
глаза, груди
у всех тяжело подымаются, все задыхаются. А песня все громче да громче, бег все быстрей и быстрей. Переходит напев в самый скорый. Поют люди Божьи...
С удивленьем и страхом смотрела Дуня
на все, что происходило перед ее
глазами, но не ужасало ее невиданное дотоле зрелище… Чувствовала, однако, она, что сердце
у ней замирает, а в
глазах мутится и будто в сон она впадает.
Зато большие черные
глаза горели
у него таким огнем, и было в них так много жизни, что он, смотря
на человека, казалось, проникал в его душу.
С того часу как приехал Чапурин, в безначальном до того доме Марка Данилыча все само собой в порядок пришло. По прядильням и
на пристани пошел слух, что заправлять делами приехал не то сродник, не то приятель хозяина, что денег
у него куры не клюют, а своевольничать не даст никому и подумать. И все присмирело, каждый за своим делом, а дело в руках так и горит. Еще никто в
глаза не видал Патапа Максимыча, а властная его рука уже чуялась.
Последних слов Устюгова не было слышно. Дряхлый сказатель ослаб и впал в беспамятство. Тогда началось радение — кто подпрыгивает, кто приплясывает, иные, ровно мертвые, лежат
на полу без движения,
глаза у них расширились, глядят бессмысленно, изо рту пена клубом. Падучая!
Больше и больше приходя в восторженность, Дуня приподнялась с подушки, села
на постель и стала топать ногами… Опустила руки
на колени,
глаза разгорелись
у ней, лицо побагровело, и вся затряслась она; мелкие судороги забегали по лицу. Вне себя стала.
Патап Максимыч пристально посмотрел
на нее. А
у ней взгляд ни дать ни взять такой же, каков бывал
у Марка Данилыча. И ноздри так же раздуваются, как
у него, бывало, когда делался недоволен, и
глаза горят, и хмурое лицо багровеет — вся в отца. «Нет, эту девку прибрать к рукам мудрено, — подумал Чапурин. — Бедовая!.. Мужа будет
на уздечке водить.
На мою покойницу,
на голубушку Настю смахивает, только будет покруче ее. А то по всему Настя, как есть Настя».
— Что мне миллион! — горячо воскликнул Петр Степаныч. —
На что он мне? Теперь
у меня
у самого денег за
глаза —
на жизнь хватит, еще, пожалуй, останется. По ней изболело сердце, а не по деньгам, по ней по самой… Вам все ведь известно, Аграфена Петровна, — помните, что говорил я вам в Вихореве?
И всю ночь после того
глаз не могла сомкнуть она, думы так и путались
у ней
на уме. А думы те были все об одном Петре Степаныче, думы ясные и светлые. Тут вполне сознала Дуня, что она полюбила Самоквасова.
— А ведь как я погляжу
на тебя, тетка Акулина, так глаза-то
у тебя не лучше поповских, завидущие, — сказала девушка из ежовских. Сродницей Акулине она приходилась, но за сплетни не больно любила ее.
Неточные совпадения
Взобравшись узенькою деревянною лестницею наверх, в широкие сени, он встретил отворявшуюся со скрипом дверь и толстую старуху в пестрых ситцах, проговорившую: «Сюда пожалуйте!» В комнате попались всё старые приятели, попадающиеся всякому в небольших деревянных трактирах, каких немало выстроено по дорогам, а именно: заиндевевший самовар, выскобленные гладко сосновые стены, трехугольный шкаф с чайниками и чашками в углу, фарфоровые вызолоченные яички пред образами, висевшие
на голубых и красных ленточках, окотившаяся недавно кошка, зеркало, показывавшее вместо двух четыре
глаза, а вместо лица какую-то лепешку; наконец натыканные пучками душистые травы и гвоздики
у образов, высохшие до такой степени, что желавший понюхать их только чихал и больше ничего.
Известно, что есть много
на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула
глаза и, не обскобливши, пустила
на свет, сказавши: «Живет!» Такой же самый крепкий и
на диво стаченный образ был
у Собакевича: держал он его более вниз, чем вверх, шеей не ворочал вовсе и в силу такого неповорота редко глядел
на того, с которым говорил, но всегда или
на угол печки, или
на дверь.
Пестрый шлагбаум принял какой-то неопределенный цвет; усы
у стоявшего
на часах солдата казались
на лбу и гораздо выше
глаз, а носа как будто не было вовсе.
Нужно заметить, что
у некоторых дам, — я говорю
у некоторых, это не то, что
у всех, — есть маленькая слабость: если они заметят
у себя что-нибудь особенно хорошее, лоб ли, рот ли, руки ли, то уже думают, что лучшая часть лица их так первая и бросится всем в
глаза и все вдруг заговорят в один голос: «Посмотрите, посмотрите, какой
у ней прекрасный греческий нос!» или: «Какой правильный, очаровательный лоб!»
У которой же хороши плечи, та уверена заранее, что все молодые люди будут совершенно восхищены и то и дело станут повторять в то время, когда она будет проходить мимо: «Ах, какие чудесные
у этой плечи», — а
на лицо, волосы, нос, лоб даже не взглянут, если же и взглянут, то как
на что-то постороннее.
У Манилова от радости остались только нос да губы
на лице,
глаза совершенно исчезли.