Неточные совпадения
Прошел Великий пост, пора бы домой Мокею Данилычу, а его нет как нет.
Письма Марко Данилыч в Астрахань
пишет и к брату, и к знакомым; ни от кого нет ответа. Пора б веселы́м пирком да за свадебку, да нет одного жениха, а другой без брата не венчается. Мину́л цветной мясоед, настало крапивное заговенье. Петровки подоспели, про Мокея Данилыча ни слуху ни духу. Пали, наконец, слухи, что ни Мокея, ни смолокуровских приказчиков в Астрахани нет, откупные смолокуровские воды пустуют, остались ловцам не сданные.
— Да, уж пожалуйста, поскорее
напишите, матушка, — торопил ее Марко Данилыч. — Завтра же, кстати, день-от почтовый, можно будет
письмо отослать.
— Его-то… А племянник мне-ка по хозяйке будет, — добродушно ответил за него Карп Егоров. — Софронкой звать, Бориса Моркелыча знаешь?.. Сынок ему… Он у нас грамотей,
письма даже
писать маракует. Вот у Василья Фадеича, у твоего приказчика, в книге за всех расписывается, которы в путине заборы забирали.
Долго думал, долго на счетах выкладывал, наконец, ровно чем озаренный, быстро с места вскочил, прошелся раз десяток взад и вперед по комнате и сел
письмо писать.
И много такого
писал, зная, что знакомый его непременно расскажет о том Меркулову, и полагая, что в Царицыне нет никакого Веденеева, никто из Питера коммерческих
писем не получает.
Написал, запечатал, чтобы завтра поутру послать с
письмом нарочного в Царицын. Придет сутками позже доронинского
письма. Авось дело обладится.
Кончились хлопоты, еще ден пяток, и караван двинется с места. Вдруг получает Меркулов
письмо от нареченного тестя. Невеселое
письмо пишет ему Зиновий Алексеич: извещает, что у Макарья на тюленя цен вовсе нет и что придется продать его дешевле рубля двадцати. А ему в ту цену тюлень самому обошелся, значит, до́ставка с наймом паузков, с платой за простой и с другими расходами вон из кармана. Вот тебе и свадебный подарок молодой жене!
Совсем к отвалу баржи были готовы, как новое
письмо от Доронина получил горемычный Меркулов.
Пишет, что цены ему кажутся очень уж низки и потому хоть и есть в виду покупатель и весь груз берет без остатка, но сам Доронин без хозяйского
письма решиться не может, потому и просит отвечать поскорей, как ему поступать.
И, разорвав приготовленное
письмо, стал
писать другое. Извещал он Зиновья Алексеича, что отправляется с баржами из Царицына, и просил его поторопиться продажей, по какой бы цене ни было.
Засветил огня Никита Федорыч, распечатал приготовленное к нареченному тестю
письмо и приписал в нем, чтобы он попытал отыскать на Гребновской пристани Дмитрия Петровича Веденеева и, какую он цену на тюленя́ скажет, по той бы и продавал…
Написал на случай
письмо и к Веденееву, просил его познакомиться с Дорониным и открыть ему настоящие цены.
— Читайте, что
пишет ко мне Никита Сокровенный, — сказал Веденеев, подавая
письмо Зиновью Алексеичу.
— Маленько напутал Никита Федорыч, — сказал Дмитрий Петрович. —
Написал на вашем
письме, что вы на Гребновской. Почтальон поискал там и повез
письмо в контору. Дайте паспорт, мигом слетаю.
Вспомнил Марко Данилыч про Аграфену Петровну,
писал ей слезные
письма, приехала бы к Дуне хоть на самое короткое время.
— Как к нему
писать? — молвил в раздумье Николай Александрыч. — Дело неверное. Хорошо, если в добром здоровье найдешь его, а ежели запил? Вот что я сделаю, — вложу в пакет деньги, без
письма. Отдай ты его если не самому игумну, так казначею или кто у них делами теперь заправляет. А не отпустят Софронушки, и пакета не отдавай… А войдя к кому доведется — прежде всего золотой на стол. Вкладу, дескать, извольте принять. Да, опричь того, кадочку меду поставь. С пуд хоть, что ли, возьми у Прохоровны.
Получила от него два
письма Катенька, одно другого холоднее; в последнем
писал он, что раньше трех месяцев ему нельзя воротиться, и звал невесту в Петербург, обещая до свадьбы окружить ее такою роскошью, таким довольством, каких она и понять не может.
Более сего
писать не предвижу и потому, прекратив сие
письмо, посылаю тебе родительское благословение, навеки нерушимое».
Из
писем к Николаю Александрычу одно всех порадовало. Прислано было оно из Тифлиса племянником Варвары Петровны Егором Сергеичем Денисовым. Ездил он за Кавказ по какому-то казенному поручению. Вот что
писал он между прочим...
Управившись с делами в Астрахани и раздумавши ехать в Оренбург к Субханкулову, Марко Данилыч домой поспешил. Дуня еще не возвращалась, и он
написал к ней
письмо с приказом ехать скорее домой. «Макарий на носу, —
писал он, — а мне желательно тебя на ярманку свозить и потешить по-прошлогоднему».
Когда собравшиеся в дорогу сидели за прощальной трапезой, привезли почту. Николай Александрович новое
письмо от Денисова получил.
Писал тот, что его опять задержали дела и что приедет он в Луповицы не раньше как через неделю после Успенья, зато прогостит недели три, а может, и месяц. Все были рады, а кормщик обещал, только что приедет он, повестить о том всех Божьих людей. И за то были ему благодарны.
Прежде каждый раз, как, бывало, получит, обо всем мне расскажет, что
напишут, и
письма дает читать, и советуется, что отвечать, а теперь хоть бы словечко.
Решено было ехать на другой же день, а между тем и Сивков и Дуня
письма к Марку Данилычу
написали, ни одним словом, однако, не поминая о пожаре в Перигорове.
Отец Прохор с матушкой решили
написать промелькнувшей в доме их гостье благодарное
письмо — благо знали, как надписывать
письма к Смолокурову.
Семен Петрович передал
письмо и деньги матери Филагрии. Та, прочитавши
письмо, молча и низко поклонилась, потом сосчитала деньги и
написала расписку.
И отовсюду, особенно из Петербурга и Москвы,
письма к нам только
пишут, а в них пишется все, что и до других скитов касается.
— Кто бы, по какому бы делу ко мне ни пришел, никого не допущай. Всем говори:
письма, мол, к благодетелям
пишет.
Мокей Данилыч, совсем было перезабывший родной язык,
написал Патапу Максимычу
письмо какими-то каракульками, наполовину русскими, наполовину татарскими.
Неточные совпадения
А он не едет; он заране //
Писать ко прадедам готов // О скорой встрече; а Татьяне // И дела нет (их пол таков); // А он упрям, отстать не хочет, // Еще надеется, хлопочет; // Смелей здорового, больной // Княгине слабою рукой // Он
пишет страстное посланье. // Хоть толку мало вообще // Он в
письмах видел не вотще; // Но, знать, сердечное страданье // Уже пришло ему невмочь. // Вот вам
письмо его точь-в-точь.
Во дни веселий и желаний // Я был от балов без ума: // Верней нет места для признаний // И для вручения
письма. // О вы, почтенные супруги! // Вам предложу свои услуги; // Прошу мою заметить речь: // Я вас хочу предостеречь. // Вы также, маменьки, построже // За дочерьми смотрите вслед: // Держите прямо свой лорнет! // Не то… не то, избави Боже! // Я это потому
пишу, // Что уж давно я не грешу.
И сердцем далеко носилась // Татьяна, смотря на луну… // Вдруг мысль в уме ее родилась… // «Поди, оставь меня одну. // Дай, няня, мне перо, бумагу // Да стол подвинь; я скоро лягу; // Прости». И вот она одна. // Всё тихо. Светит ей луна. // Облокотясь, Татьяна
пишет. // И всё Евгений на уме, // И в необдуманном
письме // Любовь невинной девы дышит. //
Письмо готово, сложено… // Татьяна! для кого ж оно?
Еще предвижу затрудненья: // Родной земли спасая честь, // Я должен буду, без сомненья, //
Письмо Татьяны перевесть. // Она по-русски плохо знала, // Журналов наших не читала, // И выражалася с трудом // На языке своем родном, // Итак,
писала по-французски… // Что делать! повторяю вновь: // Доныне дамская любовь // Не изъяснялася по-русски, // Доныне гордый наш язык // К почтовой прозе не привык.
Он объявил, что главное дело — в хорошем почерке, а не в чем-либо другом, что без этого не попадешь ни в министры, ни в государственные советники, а Тентетников
писал тем самым
письмом, о котором говорят: «
Писала сорока лапой, а не человек».