Неточные совпадения
— Путает
много она по минеи-то, — сказала Дарья Сергевна. — По псалтырю еще бредет, а по минеи ей не сладить. Чтоб опять такого ж соблазну не натворила, как в прошлом
году.
— А почем знать, что у нас впереди? — улыбнулся Марко Данилыч. — Думаешь, у Макарья девичьего товара не бывает?
Много его в привозе… Кажный
год со всех концов купецких девиц возят к Макарью невеститься.
— Напрасно так говорите, — покачивая головой, сказал Смолокуров. — По нонешнему времени эта коммерция самая прибыльная — цены, что ни
год, все выше да выше, особливо на икру. За границу, слышь,
много ее пошло, потому и дорожает.
— Известно, по нонешним
годам много строже пошло, — встряхнув волосами, молвил приказчик. — Однако ж никто как Господь… Бог милостив.
Хлестнул извозчик добрую красивую обвенку, и дробной рысцой побежала она по шоссейной дороге Сундучного ряда… После долгих расспросов, после
многих переездов от одного трактира к другому Марко Данилыч отыскал наконец тот, где в этом
году рыбные торговцы по вечерам собирались…
Тем еще
много досаждал всем Орошин, что
года по четыре сряду всю рыбу у Макарья скупал, барыши в карман клал богатые, а другим оставлял только объедышки.
И родных своих по скорости чуждаться стала, не заботили ее неизбывные их недостатки; двух
лет не прошло после свадьбы, как отец с матерью, брат и сестры отвернулись от разбогатевшей Параши, хоть, выдавая ее за богача, и
много надежд возлагали, уповая, что будет она родителям под старость помощница, а бедным братьям да сестрам всегдашняя пособница.
Ломай дома, рушь часовню, все хозяйство решай, все заведенье, что долгими
годами и
многими трудами накоплено!..
— В такие молодые
годы да такая семья у вас, — приветливо глядя на Аграфену Петровну, молвил Марко Данилыч. —
Много вам забот,
много хлопот.
— Как два рубля шесть гривен? — громко воскликнул Зиновий Алексеич. — Да я от ваших же рыбников слыхал, что тюленя ни на фабрики, ни на мыльны заводы в нынешнем
году пуда не потребуют, и вся цена ему рубль,
много,
много, ежели рубль с гривной.
Странствовал Герасим по разным странам ни мало ни
много пятнадцать
годов с половиной.
Ну, родитель-батюшка, скажи, не утай —
много ль ты в эти пятнадцать
годов нажил казны золотой?..
Тут весь мир собрался и решительно объявил, что четвертухи оченно мало, надо целое ведро для такой радости поставить, потому что в пятнадцать
лет Герасимовой отлучки ревизских душ у них в Сосновке
много понабавилось.
Опять же больно уж
много ребяток-от он наплодил, что, слышь, ни
год, то под матицу зыбку подвязывай.
Много на
лету тенетнику, перелетные гуси то и дело садятся на землю, скворцы не летят на Вырей, значит, «бабье
лето», а может, и целая осень будет сухая и ведряная…
— Ни единого, — отвечал солдат. — Барыня у него
года три померла, и не слышно, чтоб у него какие сродники были. Разве что дальние, седьма вода на киселе. Барыниных сродников
много. Так те поляки, полковник-от полячку за себя брал, и веры не нашей была… А ничего — добрая тоже душа, и жили между собой согласно… Как убивался тогда полковник, как хоронил ее, — беда!
— Какой еще порядок! — отвечала Марья Ивановна. — В полный порядок разве через
год приведу. Еще
много хлопот впереди…
— А ту девицу, что гостит у нас, — сказала Варвара Петровна. — С Волги, купеческая дочь, молоденькая, еще двадцати
годов не будет, а уж во
многом искусилась, знает даже кой-что и про «тайну сокровенную».
— Мáлится Божие стадо, мáлится, — грустно покачав головой, промолвил Фуркасов. —
Много больше бывало в прежние
годы. С той поры как услали родимого нашего Александрушку, зáчал наш кораблик умаляться. При Александрушке-то, помнишь, иной раз святых праведных по пятидесяти и больше вкупе собиралось… В двух горницах зараз радели — в одной мужеск пол, в другой — женский. А подула-повеяла погодушка холодная, признобила-поморозила зéлен Божий сад.
Набеги разбойников и нередко бунтовавших инородцев, нескончаемые поземельные тяжбы, а больше всего непорядки, возникшие с тех пор, как люди из хороших родов перестали сидеть в настоятелях обители Всемилостивого Спаса, а в монахи начали поступать лишь поповичи да отчасти крестьяне, отъем населенных не одною тысячью крестьян имений — довели строенье князя Хабарова до оскуденья; затем в продолжение
многих десятков
лет следовал длинный ряд игумнов из поповичей, как всегда и повсюду, мало радевших о монастырских пользах и
много о собственной мамоне и кармане.
— В Манефиной, сударыня, — ответила Аграфена. — Возле самого Каменного Вражка.
Много уж тому времени-то. Двадцатый теперь
год, как услали моего хозяина, да двадцать два годочка, как жила с ним замужем. Больше сорока
годов, стало быть, тому, как я из обители.
— Экой ты прыткой, Маркел Аверьяныч! — сказал молодому пильщику, парню
лет двадцати пяти, пожилой бывалый работник Абросим Степанов. Не раз он за Волгой в лесах работал и про Чапурина
много слыхал. — Поглядеть на тебя, Маркелушка, — продолжал Абросим, — орел, как есть орел, а ума, что у тетерева. Борода стала вели́ка, а смыслу в тебе не хватит на лыко.
Под конец их службы полк сряду шесть
лет стоял в Орловской губернии, а там исстари бывало
много хлыстов.
— Ото всей нетленной души и от плотского сердца не престаю ежечасно благодарить Превышнего за неизреченные милости, мне бывающие. Воспеваю зелен вертоград, садочки пречистые, утреннюю зорюшку неугасающую, солнце правды, праведным сияющее, нескончаемый день Господень немерцающий. А насчет святого радения, прости немощного — скоро восемь десятков
годов ляжет на кости мои,
много радеть на святом кругу не могу.
— Тут вышло что-то странное, — отвечал Денисов. — Все это было так еще недавно, и
много людей, видевших его и говоривших с ним, еще живы; рассказы их противоречивы. Понять нельзя… Кто говорит, что пробыл он с людьми Божьими только шесть дней, кто уверяет, что жил он с ними три
года; а есть и такие, что уверяют, будто старец жил с ними целых двенадцать
лет, отлучаясь куда-то по временам.
— Первые
годы после моего странства были самые прибыльные, — сказал Герасим Силыч. — Потом истратился на семью, дом поставил, землю купил, племянников от рекрутчины освободил, от того капиталу и стало у меня
много поменьше. А ведь по капиталу и барыш.
Толковали: «С давних
лет многое множество богатых кладов в земле лежит, но ни в одном нет столько добра, как теперь в каменной палатке у Чапурина.
Поехал Семен Петрович в Комаров и там, по обыкновению, пристал у Таисеи, в обители Бояркиных. Не бывал там
года полтора, с тех пор как увезли Василья Борисыча да Прасковью Патаповну,
много нового узнал он от Таисеи, узнал, что мать Манефа совсем разошлась с братом, а сама чуть не в затвор затворилась, передав управление обительскими делами Фленушке, для чего та постриглась в иночество и теперь стала матерью Филагрией.
— Нет, не могу, — сказал Мокей Данилыч. — Двадцать
лет —
многое время, что мы не видались с ней. Я, как вам известно, был в бусурманском плену. Ни письма какого из дому и ни весточки какой-нибудь я не получивал. Мудрено ли в таком случае не узнать самых близких в прежние
годы людей? Сами посудите, Патап Максимыч.
Не очень
много супротив моих
лет.
Тот скит несколько
лет пред тем весь выгорел дотла; а между тем дошли до Петербурга сведения, что там есть
много обителей, а из них самою главною и многолюдною считается обитель Анфисина, построенная будто бы
лет двести тому назад инокиней Анфисой, родственницей, как говорило предание, святого Филиппа митрополита.
Неточные совпадения
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил //
Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого
года: // Старик, имея
много дел, // В иные книги не глядел.
И поделом: в разборе строгом, // На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во
многом: // Во-первых, он уж был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать
лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с честью и с умом.
Какие б чувства ни таились // Тогда во мне — теперь их нет: // Они прошли иль изменились… // Мир вам, тревоги прошлых
лет! // В ту пору мне казались нужны // Пустыни, волн края жемчужны, // И моря шум, и груды скал, // И гордой девы идеал, // И безыменные страданья… // Другие дни, другие сны; // Смирились вы, моей весны // Высокопарные мечтанья, // И в поэтический бокал // Воды я
много подмешал.
А может быть и то: поэта // Обыкновенный ждал удел. // Прошли бы юношества
лета: // В нем пыл души бы охладел. // Во
многом он бы изменился, // Расстался б с музами, женился, // В деревне, счастлив и рогат, // Носил бы стеганый халат; // Узнал бы жизнь на самом деле, // Подагру б в сорок
лет имел, // Пил, ел, скучал, толстел, хирел. // И наконец в своей постеле // Скончался б посреди детей, // Плаксивых баб и лекарей.
Еще
много пути предстоит совершить всему походному экипажу, состоящему из господина средних
лет, брички, в которой ездят холостяки, лакея Петрушки, кучера Селифана и тройки коней, уже известных поименно от Заседателя до подлеца чубарого.