Неточные совпадения
Издревле та сторона была крыта лесами дремучими, сидели в них мордва, черемиса, булгары, буртасы и другие язы́ки чужеродные; лет за пятьсот и поболе того русские
люди стали селиться в той стороне. Константин Васильевич, великий князь Суздальский, в половине XIV века перенес свой стол из Суздаля в Нижний Новгород, назвал из чужих княжений русских
людей и расселил их по Волге, по Оке и по Кудьме. Так летопись
говорит, а народные преданья вот что сказывают...
Исстари велся тот промысел: еще на Стоглавом соборе, жалуясь Грозному на поганские обычаи, архиереи про сергачей
говорили, что они «кормяще и храняще медведя на глумление и на прельщение простейших
человек… велию беду на христианство наводят».
— Нет, мать моя! — возразила Анисья Терентьевна. — Послушала бы ты, что в людях-то
говорят про твое обученье да про то, как учишь ты свою ученицу… Уши вянут, сударыня. Вот что.
Не
люди, а я тебе
говорю, — вспыхнула Анисья Терентьевна.
— Народ — молва, сударыня. Никто ему
говорить не закажет. Ртов у народа много — всех не завяжешь… — Так
говорила Анисья Терентьевна, отираясь бумажным платком и свертывая потом его в клубочек. — Ох, знали бы вы да ведали, матушка, что в людях-то про вас
говорят.
— Чего тут раздумывать? — нетерпеливо вскликнул Марко Данилыч. — Сама же ты, матушка, не раз
говорила, что у вас девичья учьбá идет по-хорошему… А у меня только и заботы, чтобы Дуня, как вырастет, была б не хуже
людей… Нет, уж ты, матушка, речами у меня не отлынивай, а лучше посоветуй со мной.
Много
людей, ни одного знакомого лица, и там и тут
говорят непонятно, не по-русски, везде суетливость, тревожность.
— Так вы заходите же к нам, когда удосужитесь… Посидим, покалякаем. Оченно будем рады, — провожая гостя,
говорил Марко Данилыч. — По ярманке бы вместе когда погуляли, Зиновья Алексеича в компанию прихватили бы… Милости просим, мы
люди простые, и жалуйте к нам попросту, без чинов.
— Да, Федор Меркулыч
человек был мудрый и благочестивый, — продолжал Смолокуров. — Оттого и тюленем не займовался, опричь рыбы никогда ничего не лавливал. И бешенку на жир не топил, «грешно,
говорил, таку погань в народ пускать, для того что вкушать ее не показано…». Сынок-от не в батюшку пошел. В тюленя́ весь капитал засадить… Умно, неча сказать… Променял шило на свайку… Нет, дружище, ежели и вперед он так пойдет, так, едучи в лодке, пуще, чем в бане, угорит.
— Самый буянственный
человек, — на все стороны оглядываясь,
говорил Василий Фадеев. — От него вся беда вышла… Он, осмелюсь доложить вашей милости, Марко Данилыч, на все художества завсегда первым заводчиком был. Чуть что не по нем, тотчас всю артель взбудоражит. Вот и теперь — только что отплыли вы, еще в виду косная-то ваша была, Сидорка, не
говоря ни слова, котомку на плечи да на берег. За ним все слепые валом так и повалили.
«Как,
говорил, приму в дом чужого
человека?..
Только что заневестилась старшая, молодежь стала на нее заглядываться, стала она заглядываться и на младшую, а старые
люди, любуясь на сестриц-красавиц, Зиновью Алексеичу
говаривали: «Красен, братец, дочками — умей зятьев подобрать, а выбрать будет из кого, свахи все пороги у тебя обобьют».
Зиновий Алексеич и Татьяна Андревна свято хранили заветы прадедов и, заботясь о Меркулове, забывали дальность свойства: из роду, из племени не выкинешь,
говорил они, к тому ж Микитушка сиротинка — ни отца нет, ни матери, ни брата, ни сестры; к тому ж
человек он заезжий — как же не обласкать его, как не приголубить, как не при́зреть в теплом, родном, семейном кружке?
— Да, ихнее дело,
говорят, плоховато, — сказал Смолокуров. — Намедни у меня была речь про скиты с самыми вернейшими
людьми. Сказывают, не устоять им ни в каком разе, беспременно, слышь, все порешат и всех черниц и белиц по разным местам разошлют. Супротив такого решенья никакими, слышь, тысячами не откупишься. Жаль старух!.. Хоть бы дожить-то дали им на старых местах…
— Ты каждый день у нас бывай, Груня, —
говорила Дунюшка. — Он к нам частенько похаживает.
Поговори хорошенько с ним, вызнай, каков он есть
человек. Тебе виднее. Пожалуйста!
На брань, на попреки обманутого только, бывало, хихикает да его же корит: «А кто тебе, умному
человеку,
говорит, велел от нас, дураков, гнилой товар принимать?
— Что ж ему? — сказал Марко Данилыч. — Врать не цепом молотить, не тяжело. Из озорства, а не из корысти
людей он обманывает. Любо, видите, как другой по его милости впросак попадается.
Говорю вам, ветер в голове. Все бы ему над кем покуражиться.
Встречаясь со знакомыми, Доронин под рукой разузнавал про Веденеева — каков он нравом и каковы у него дела торговые. Кто ни знал Дмитрия Петровича, все
говорили про него похвально, отзывались как о
человеке дельном и хорошем. Опричь Смолокурова, ни от кого не слыхал Зиновий Алексеич худых вестей про него.
Долго ли время шло, коротко ли, стали
говорить хану думные
люди его: «О грозный, могучий хан Золотой Орды, многих государств повелитель, многих царств обладатель!
Вскипел гневом владыка ордынский и велел головы снять думным
людям, что такие слова про Звезду Хорасана ему
говорили.
— Как так? Да нешто можно без обеда? — с удивленьем вскликнул Морковников. — Сам Господь указал
человеку четырежды во дню пищу вкушать и питие принимать: поутру́ завтракать, потом полудничать, как вот мы теперь, после того обедать, а вечером на сон грядущий ужинать… Закон, батюшка… Супро́тив Господня повеленья идти не годится. Мы вот что сделаем: теперича отдохнем, а вставши, тотчас и за обед… Насчет ужина здесь, на пароходе, не стану
говорить, придется ужинать у Макарья… Вы где пристанете?
— С чего-нибудь
говорят же
люди…
Напрасно Меркулов успокаивал Флора Гаврилова, напрасно
говорил он, что его хозяин не такой
человек, чтобы ночью по недобрым местам шататься. Головой только покачивал приказчик.
— Полно дурить-то. Ах ты, Никита, Никита!.. Время нашел! — с досадой сказал Веденеев. — Не шутя
говорю тебе: ежели б она согласна была, да если бы ее отдали за меня, кажется, счастливее меня
человека на всем белом свете не было бы… Сделай дружбу, Никита Сокровенный, Богом прошу тебя… Самому сказать — язык не поворотится… Как бы знал ты, как я тебя дожидался!.. В полной надежде был, что ты устроишь мое счастье.
— Матушка, да разве нет пользы древлему благочестию от того, что почтенные наши
люди с сильными мира знаются?.. — возразил Петр Степаныч. — Сами же вы не раз мне
говаривали, что христианство ими от многих бед охраняется…
А тут, как нарочно, разные слухи пошли по ярманке: то
говорят, что какого-то купчика в канаве нашли, то затолкуют о мертвом теле, что на Волге выплыло, потом новые толки: там ограбили, тут совсем уходили
человека…
— Как же это так? —
говорила она. — Как же это вдруг ни с того ни с сего пропал
человек, ровно клад от аминя рассыпался?.. Надо бы кому поискать его.
На другой день отправился он в гостиницу, но там ничего не мог разузнать. «Съехал,
говорят, а куда съехал, не знают, не ведают. Много-де всякого звания здесь
людей перебывает, где тут знать, кто куда с ярманки выехал».
Даже на то, что старой вере она не последует, смотрела снисходительно и,
говоря с Марком Данилычем, высказывала убеждение, что хорошие
люди во всякой вере бывают и что Господь, видя добродетели Марьи Ивановны, не оставит ее навсегда во тьме неверия, но рано или поздно обратит ее к древлему благочестию.
Говорили Чубаловы с тем, с другим мужиком порознь,
говорили и с двумя, с тремя зарáз, и все соглашались, что хотят из деревни их согнать не по-Божески, что это будет и перед Богом грех, и перед добрыми
людьми зазорно, но только что мир-народ в кучу сберется, иные речи от тех же самых мужиков зачнутся: «Вон из деревни!
Не все же дела да дела — умные
люди в старые годы
говаривали: «Мешай дело с бездельем — с ума не сойдешь».
Рассказывал про литвина колдуна, про шведа, нерублену головушку, про Финляндию, чертову сторонушку, что вся каменьем поросла, про крымского грека, малосольного
человека, что правду только раз в году
говорит да сейчас же каяться к попу бежит в великом своем согрешении.
И того-то вы,
люди разумные, в толк не сумели взять!» Так
говорил подьячий, и советов его миршенский мир послушался…
Ребятишки, водившие коней на ночную пастьбу,
говорили, что видали они, как эти
люди в длинных белых рубахах пляшут вокруг Святого ключа, прыгают, кружатся, скачут и водят хороводы, только необычные.
«
Говорят же, — рассуждал он сам с собой, —
говорят же, что
люди Библии зачитываются и сходят от того с ума, может, и от других книг бывает не легче».
— Ругается-с… Нельзя,
говорит, ему на
людях с вашей милостью разговаривать. Надо,
говорит, однолично… Старик какой-то с ним… — пятясь от распалившегося хозяина, еле слышно прошептал Василий Фадеев.
Помнишь ли,
говорила я тебе про
людей, просветленных благодатью, озаренных неприступным духовным светом.
— Умалился корабль, очень умалился, — скорбно промолвил Николай Александрыч. — Которых на земле не стало, которые по дальним местам разошлись. Редко когда больше двадцати божьих
людей наберется… Нас четверо, из дворни пять
человек, у Варварушки в богадельне семеро. Еще
человека два-три со стороны. Не прежнее время, сестрица. Теперь,
говорят, опять распыхались злобой на божьих
людей язычники, опять иудеи и фарисеи воздвигают бурю на Христовы корабли. Надо иметь мудрость змиину и как можно быть осторожней.
— Зачем же она не сказала мне?.. Зачем
говорила, что увижу таких
людей только здесь, в Луповицах?.. — тоскливо
говорила Дуня, не слушая Вареньки.
Так всегда
говорит про Божьих
людей слепой и глухой языческий мир, так, пожалуй, скажешь и ты, потому что ты язычница.
— А когда услышишь, что восклицают в то время Божьи
люди, какие слова
говорят и поют они, — соблазнишься, непременно соблазнишься, — продолжала Варенька.
А что Софронушка угодное духу творит и угодное ему на соборах глаголет, так и об этом сказано: «Ежели кто в собрании верных на странном, непонятном языке
говорит, не
людям тот
говорит, а Богу.
Тихоней горожане прозвали Степана Алексеича и открыто
говаривали, что украсть у тихони и Бог не взыщет, и
люди не осудят — тащи со двора, что кому полюбилось да под руку попало.
Ни мычаний, ни мяуканья юродов, ни их неразумных слов не понимали познавшие тайну сокровенную, но верили твердо, что
люди, подобные Софронушке, вместилища божественного разума и что устами их
говорит сама божественная премудрость.
— Да ты не торопись… Ишь какой проворный, — тебе бы тяп-ляп, да и корабль. Скоро, друг, только блины пекут, а дело спехом творить только
людей смешить. Так не подобает, —
говорил игумен.
Снова кормщик сел у стола, выдвинул ящик, вынул книгу, стал ее читать. Все слушали молча с напряженным вниманием, кроме блаженного Софронушки. Разлегся юрод на диванчике и бормотал про себя какую-то чепуху. А Николай Александрыч читал житие индийского царевича Иоасафа и наставника его старца Варлаама, читал еще об Алексее Божием
человеке, читал житие Андрея Христа ради юродивого. Потом
говорил поучение...
— Это духовная баня. Вот истинная, настоящая баня паки бытия, вот истинное крещение водою и духом, —
говорила Дуне Марья Ивановна, показывая на обливающихся потом Божьих
людей.
«Не враг ли смущает меня? — приходит ей на мысль. — Ему хочется не допускать меня до общения с
людьми Божьими? Так и Марья Ивановна
говорила, и Варенька, и все. Хитрой, злобной силой ополчается он на меня… Прочь, лукавый!.. Не смутить тебе меня, не совратить!.. Помню Писание: «Безумное Божие премудрей человеческой мудрости».
«Все сие от диавола, — учительно
говорит Манефа, — сими кобями приводит он к себе
людей, дабы души их в вечной гибели мучились с ним».
— Да. Ты правду сказала. Дела поистине чудные. Устами
людей сам Бог
говорит… При тебе это было. И чем
говорил он, превечный, всесовершенный, всевысочайший разум? Телесными устами ничтожного
человека, снедью червей, созданьем врага!.. Поистине чу́дное тут дело его милосердья к душам человеческим.