И ниже тех мест по нагорному берегу Волги встретишь их поселенья, но от Самарской луки вплоть до Астрахани сплошь русский народ живет, только около Саратова, на лучших землях пшеничного царства, немцы поселились; и живут они меж русских тою жизнию,
какой живали на далекой своей родине, на прибрежьях Рейна и Эльбы…
Неточные совпадения
У русского простонародья нет летописных записей, ни повестей временных лет, ни иных писанных памятей про то,
как люди допрежь нас
живали,
какие достатки, богатства себе добывали, кто чем разжился, что богатеем тому аль другому помогло сделаться.
—
Как так? — удивилась Таифа. — Да он доселе кажду ярманку
живал в караване.
Перешел в секту «Петрова крещения», где уж не надо было вновь перекрещиваться ни в речной воде, ни в небесной, но тою креститься,
какою Петр апостол крестился после отречения от Христа, той водою, что течет из
живого источника, сердца человеческого.
Но главный храм,
как бы в насмешку над русским благочестьем, поставлен почти рядом с храмом Бога
живого, чтоб кликом своим заглушать молитвенные песнопения.
Как ярый гром из тихого ясного неба грянули эти слова над Марком Данилычем. Сразу слова не мог сказать. Встрепенулось было сердце радостью при вести, что давно оплаканный и позабытый уж брат оказался в
живых, мелькнула в памяти и тесная дружба и беззаветная любовь к нему во дни молодости, но тотчас же налетела хмарая мрачная дума: «Половину достатков придется отдать!.. Дунюшку обездолить!.. Врет Корней!»
Как сбирались бежать, опять уговаривал я Мокея Данилыча, и опять не согласился он на побег, а только мне и тому уральскому казаку слезно плачучи наказывал: «Ежели, — говорит, — вынесет вас Бог, повестите, — говорит, — братца моего родимого Марка Данилыча, господина Смолокурова, а ежели в
живых его не стало, племянников моих аль племянниц отыщите.
Задумалась Дуня, ни слова не молвила в ответ. Разгорелась у ней душа, и чувствовала она неодолимое желанье
как можно скорей увидать этих чудных людей и услышать
живое их слово.
Чего, жи́вучи на свете, не навидался я, вот уж именно,
как пословица молвится: «И в людях
живал, и топор на ногу обувал, и топорищем подпоясывался».
Нежданно-негаданно нагрянула беда на Смолокурова.
Какой еще горше беды?
Какое богатство на долю человека ни выпади,
какое ни будь у него изобилие, а нагрянет недуг да приведет с собой калечество, так и несметное богатство выйдет хуже нищеты и всякой нужды. Пропал Марко Данилыч, пиши его вон из
живых.
Вот уж больше года,
как стал он нравом тих и спокоен — не то чтоб буянить да драться,
как прежде бывало, теперь он удалялся от всякого шума, и, когда
живал у Патапа Максимыча в Осиповке, только у него и выхода было с двора, что на могилку Насти.
— Да, с той поры,
как стала сомневаться в правоте той веры, — тихо промолвила Дуня. — И тут стал чудиться мне его голос, нежный такой и жалобный, а после и сам всем обличьем начал мерещиться мне. Стоит, бывало, ровно
живой…
— Плачет, убивается, — отвечала Дарья Сергевна. — Да
как и не убиваться, Герасим Силыч, девушка молоденькая, никаких делов не знает, а тут еще по приезде-то всего каких-нибудь полчаса родителя в
живых видела. Пошли отдохнуть с дороги, а тут и приключилась беда. Без памяти теперь лежит, сердечная, сиротка наша бедная, горемычная.
— Лодку!
Живей! Человек тонет! — А сказал это после того,
как напрасно всем миром просили Никифора Захарыча спасти и другого утопленника. Все видели, что это на воде не человек, а настоящий окунь. Но Никифор Захарыч упорно отказывался от просьбы.
— Лодку! Лодку! — кричали между тем бывшие на палубе. — Скорей
как можно лодку!
Живей!
Живей! Человек тонет! И
как это трап-от не приперли! Еще, пожалуй, отвечать придется, ежели потонет. А все это наши ребята заболтались в Батраках с девками, да и забыли запереть трап
как следует. Ох, эта молодежь, прости Господи! — Такие голоса раздавались в то время на палубе, а Алексей Лохматов больше и больше погружался в воду.
Теперь с каким она вниманьем // Читает сладостный роман, // С
каким живым очарованьем // Пьет обольстительный обман! // Счастливой силою мечтанья // Одушевленные созданья, // Любовник Юлии Вольмар, // Малек-Адель и де Линар, // И Вертер, мученик мятежный, // И бесподобный Грандисон, // Который нам наводит сон, — // Все для мечтательницы нежной // В единый образ облеклись, // В одном Онегине слились.
Горничная внесла самовар, заварила чай. Клим послушал успокаивающее пение самовара, встал, налил стакан чая. Две чаинки забегали в стакане,
как живые, он попытался выловить их ложкой. Не давались. Бросив ложку, он взглянул на окно, к стеклам уже прильнула голубоватая муть вечера.
Неточные совпадения
Хранили многие страницы // Отметку резкую ногтей; // Глаза внимательной девицы // Устремлены на них
живей. // Татьяна видит с трепетаньем, //
Какою мыслью, замечаньем // Бывал Онегин поражен, // В чем молча соглашался он. // На их полях она встречает // Черты его карандаша. // Везде Онегина душа // Себя невольно выражает // То кратким словом, то крестом, // То вопросительным крючком.
Иль помириться их заставить, // Дабы позавтракать втроем, // И после тайно обесславить // Веселой шуткою, враньем. // Sel alia tempora! Удалость // (
Как сон любви, другая шалость) // Проходит с юностью
живой. //
Как я сказал, Зарецкий мой, // Под сень черемух и акаций // От бурь укрывшись наконец, // Живет,
как истинный мудрец, // Капусту садит,
как Гораций, // Разводит уток и гусей // И учит азбуке детей.
Кто б ни был ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу с тобой // Расстаться нынче
как приятель. // Прости. Чего бы ты за мной // Здесь ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний ли мятежных, // Отдохновенья ль от трудов, //
Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, // Дай Бог, чтоб в этой книжке ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу мог найти. // За сим расстанемся, прости!
Прости ж и ты, мой спутник странный, // И ты, мой верный идеал, // И ты,
живой и постоянный, // Хоть малый труд. Я с вами знал // Всё, что завидно для поэта: // Забвенье жизни в бурях света, // Беседу сладкую друзей. // Промчалось много, много дней // С тех пор,
как юная Татьяна // И с ней Онегин в смутном сне // Явилися впервые мне — // И даль свободного романа // Я сквозь магический кристалл // Еще не ясно различал.
Он пел любовь, любви послушный, // И песнь его была ясна, //
Как мысли девы простодушной, //
Как сон младенца,
как луна // В пустынях неба безмятежных, // Богиня тайн и вздохов нежных; // Он пел разлуку и печаль, // И нечто, и туманну даль, // И романтические розы; // Он пел те дальные страны, // Где долго в лоно тишины // Лились его
живые слезы; // Он пел поблеклый жизни цвет // Без малого в осьмнадцать лет.