Неточные совпадения
Дуня,
как все дети, с большой охотой, даже с самодовольством принялась за ученье, но скоро соскучилась, охота у ней отпала, и никак не могла она отличить буки от веди. Сидевшая рядом Анисья Терентьевна сильно хмурилась. Так и подмывало ее прикрикнуть на ребенка по-своему, рассказать ей про турлы-мурлы, да не посмела. А Марко Данилыч,
видя, что мысли у дочки вразброд пошли, отодвинул азбуку и, ласково погладив Дуню по головке, сказал...
— Что ты, сударыня?.. — с ужасом почти вскликнула Анисья Терентьевна. —
Как сметь старый завет преставлять!.. Спокон веку водится, что кашу да полтину мастерицам родители посылали… От сторонних книжных дач не положено брать. Опять же надо ведь мальчонке-то по улице кашу в плате нести — все бы
видели да знали, что за новую книгу садится. Вот, мать моя, принялась ты за наше мастерство, учишь Дунюшку, а старых-то порядков по ученью и не ведаешь!.. Ладно ли так? А?
Видите,
какая от нее благодарность-то — у кого ест да пьет, на того и зло мыслит.
У нас и белицы,
как сами
видите, цветны передники да цветны платочки носят на головах.
Дарья Сергевна тому не препятствовала,
видя,
как скромна,
как добра, чиста и в мыслях своих непорочна тихая, нежная, всегда немножко грустная, всегда к чуждому горю чуткая богоданная дочка Патапа Максимыча.
— Полноте, Марко Данилыч, ничего не
видя, убивать себя.
Как это не стыдно! А еще мужчина! — уговаривала его Дарья Сергевна. — На таком многолюдстве она еще не бывала, что мудреного, что головка заболела? Бог милостив! Вот разве что? — быстро сказала Дарья Сергевна.
— Сговоришь с ним!..
Как же!.. — молвил Василий Фадеев. — Не в примету разве вам было,
как он, ничего не
видя, никакого дела не разобравши, за сушь-то меня обругал? И мошенник-от я у него, и разбойник-от! Жиденька!.. Веслом, что ли, небо-то расшевырять, коли солнцо́в нет… Собака так собака и есть!.. Подойди-ка я теперь к нему да заведи речь про ваши дела, так он и не знай что со мной поделает… Ей-Богу!
— Эти отцы ух
какие зоркие — насквозь тебя
видят…
Зорко глядя на приятеля, думает сам про себя Смолокуров: «Врешь, не обманешь, Лизавету за него ладишь. Насквозь
вижу тебя… Недаром вечор она, ровно береста на огне, корчилась,
как речь зашла про Меркулова».
Живя на мельнице, мало
видели они людей, но и тогда, несмотря на младенческий еще почти возраст, не были ни дики, ни угрюмы, ни застенчивы перед чужими людьми, а в городе, при большом знакомстве, обходились со всеми приветно и ласково, не жеманились,
как их сверстницы, и с притворными ужимками не опускали,
как те, глаз при разговоре с мужчинами, не стеснялись никем, всегда и везде бывали веселы, держали себя свободно, развязно, но скромно и вполне безупречно.
Самодовольно похаживал он на званых вечерах в Купеческом клубе,
видя,
как его дочери привлекают на себя общее внимание,
как блестят красой, ловкостью и разумными разговорами.
Тихой радостью сияла Татьяна Андревна,
видя,
как молодые сыновья самых первых московских тузов-миллионщиков не сводят жадных взоров с ее дочерей и
как люди пожилые, степенные, поглядывают на них с довольной и одобрительной улыбкой.
— По нынешним обстоятельствам нашему брату чем ни торгуй, без Питера невозможно, — ответил Никита Федорыч. — Ежели дома на Волге век свой сидеть, не то чтобы нажить что-нибудь, а и то, что после батюшки покойника осталось, не
увидишь,
как все уплывет.
Как родного сына, холила и лелеяла «Микитушку» Татьяна Андревна, за всем у него приглядывала, обо всем печаловалась, каждый день от него допытывалась: где был вчера, что делал, кого
видел, ходил ли в субботу в баню, в воскресенье за часы на Рогожское аль к кому из знакомых в моленну, не оскоромился ль грехом в середу аль в пятницу, не воруют ли у него на квартире сахар, не подменивают ли в портомойне белье, не надо ль чего заштопать, нет ли прорешки на шубе аль на другой одеже
какой.
— Да так-то оно так, — промолвил Смолокуров. — Однако уж пора бы и зачинать помаленьку, а у нас и разговоров про цены еще не было. Сами
видели вчерась,
какой толк вышел… Особливо этот бык круторогий Онисим Самойлыч… Чем бы в согласье вступать, он уж со своими подвохами. Да уж и одурачили же вы его!.. Долго не забудет. А ни́што!.. Не чванься, через меру не важничай!.. На что это похоже?.. Приступу к человеку не стало, ровно воевода
какой — курице не тетка, свинье не сестра!
Доволен-предоволен был Марко Данилыч,
видя,
как его чествуют; не ворчит больше за лишнюю трату денег…
— Этого никак невозможно, — сказал, ломаясь, Василий Фадеев. — Самого хозяина вам в караване
видеть ни в
каком разе нельзя. А ежели у вас
какая есть к нему просимость, так просим милости ко мне в казенку; мы всякое дело можем в наилучшем виде обделать, потому что мы самый главный приказчик и весь караван на нашем отчете.
— Уж
как я жалела,
как жалела, Марко Данилыч, что не привел Господь вас с Дунюшкой-то с вашей в обители
видеть… Дела-то ведь у нас, знаете,
какие…
— Так хоша пообедаем вместе, — немного помолчав, сказал Смолокуров. —
Видите, Дунюшка-то
как вам обрадовалась. Погостите у нас, сударыня, сделайте такое ваше одолжение.
— Его-то и надо объехать, — сказал Смолокуров. —
Видишь ли, дело
какое. Теперь у него под Царицыном три баржи тюленьего жиру. Знаешь сам, каковы цены на этот товар. А недели через две, не то и скорее, они в гору пойдут. Вот и вздумалось мне по теперешней низкой цене у Меркулова все три баржи купить. Понимаешь?
— Что ж ему? — сказал Марко Данилыч. — Врать не цепом молотить, не тяжело. Из озорства, а не из корысти людей он обманывает. Любо,
видите,
как другой по его милости впросак попадается. Говорю вам, ветер в голове. Все бы ему над кем покуражиться.
И сдается ему, что,
как только
увидит он милый лик любимой девушки, все скорби и печали, все заботы и хлопоты
как рукой снимет с него и потекут дни светлые, дни счастья и тихой радости…
Догадаться Веденееву было нетрудно. «Эх,
как бы нам с Сокровенным быть свояками!.. — подумал он, — то-то бы хорошо было!» И взглянул он на Наташу и
видит — сияет она пышной красой и ясной радостью…
—
Как, однако, я живо
видел его,
как есть наяву…
—
Видишь! — вскликнул он, входя к Меркулову и поднимая кверху бутылку. — Стоит только захотеть, все можно доспеть!.. Холодненького не достал — так вот хоть этой немецкой кислятиной поздравлю друга любезного… Ай, батюшки!..
Как же это?.. Посудины-то нет… Из чего пить-то станем?.. А!.. Нашел!
— Ничего, братец, ничего. Ты молодец,
увижу завтра Федора Яковлича, похвалю тебя, — говорил Веденеев. —
Как тебя звать?
—
Видишь ли что, Никита Сокровенный, — собравшись с духом, начал опять Веденеев. — Так
как я очень тебя люблю, а еще больше уважаю, так и захотелось мне еще поближе быть к тебе.
— Ах ты, Фленушка, Фленушка! — взволнованным голосом сказала Манефа. —
Вижу, что у тебя на душе теперь… Две любви в ней борются… Знаю,
как это тяжело. Ох,
как тяжело!.. Бедная ты моя!.. Бедная!..
Опять же
видели его Бояркины,
как он с Васькой пешком куда-то пошел.
— Тише!.. — руку подняв, шепотом молвила Фленушка. — Следят!.. Тише,
как можно тише!.. Дальше пойдем, туда, где кустарник погуще, к Елфимову. Там место укромное, там никто не
увидит.
Схватил картуз, побежал, но тотчас одумался. «
Увидят,
как раз на кого-нибудь навернешься… Еще ночь не минула… Огласка пойдет — лучше остаться».
А он, все мечтая, на окна глядит, со страстным замираньем сердца помышляя: вот, вот колыхнется в окне занавеска, вот появится милый образ, вот
увидит он цветущую красой невесту… «А
как хороша была она тогда! — продолжал мечтать Петр Степаныч. — Горячие лобзанья! Пыл страстной любви!.. И потом… такая тихая, безответная, безмолвная… Краса-то
какая в разгоревшихся ланитах…»
— Слушай, Васька, — властным голосом стал говорить Самоквасов. — Правду скажешь — кушак да шапка мерлушчатая; соврешь — ни к Рождеству, ни к Святой подарков
как ушей своих не
увидишь… Куда Петр Степаныч уехал?
— Обидно ведь, батька… До кого не доведись, всяк оскорбится, — продолжала брюзжать Татьяна Андревна. — Словно родного привечали, а он,
видишь ли,
как заплатил. На речи только, видно, мягок да тих, а на сердце злобен да лих… Лукавый человек!.. Никто ж ведь его силком к себе не тянул, никто ничем не заманивал; ну, не любо, не знайся, не хочешь, не водись, а этак,
как он поступил, на что это похоже?
— Конечно, только не в том смысле,
как вы, может быть, думаете, — уклончиво ответила Марья Ивановна. — Подождите,
увидите, узнаете…
И не
видишь,
как время идет: месяц за месяцем, года за годами, только успевай считать.
— Да. Это так… Верно… Только вправду ли ему молятся от винного-то запойства?.. Теперь постой, вот что я вспомнил:
видел раз у церковников таблицу такую, напечатана она была, по всем церквам ее рассылали, а на ней «Сказание киим святым, каковые благодати исцеления от Бога даны». И там точно что напечатано про Моисея Мурина. Только думал я, не новшество ль это Никоново…
Как по-твоему, Герасим Силыч?
— С ума ты спятил? — вскрикнул Смолокуров и так вскрикнул, что все, сколько ни было в лавке народу, обернулись на такого сердитого покупателя. — По двугривенному хочешь за дрянь брать, — нимало тем не смущаясь, продолжал Марко Данилыч. — Окстись, братец!.. Эк что вздумал!.. Ты бы уж лучше сто рублев запросил, еще бы смешней вышло… Шутник ты, я
вижу, братец ты мой… Да еще шутник-от
какой… На редкость!
— Эти книги теперь очень редки, — заметила Марья Ивановна. — Иные можно купить разве на вес золота, а пожалуй, и дороже. А иных и совсем нельзя отыскать. Сам Бог их послал тебе…
Вижу перст Божий… Святый дух своею благостью, видимо, ведет тебя на путь истинного знания, к дверям истинной веры… Блюди же светильник,
как мудрая дева, не угашай его в ожидании небесного жениха.
На четвертый день рано поутру
видим — одна за другой выплывают три посудины, а
какие — разглядеть не можем — далеко…
Будешь свободная все делать, будешь блаженна и здесь, на земле, будешь блаженна,
как ангел небесный, будешь райские радости
видеть, будешь сладкое ангельское пение слышать.
—
Видите ли…
Как бы это сказать?.. — робко начала Дарья Сергевна. — Мне сдается, что-то не больно хорошее.
А когда
увидишь,
как это делается, — непременно соблазнишься…
Зароились в голове его золотые мечты, спит он и
видит,
как бы скорей повидаться со старым товарищем.
— Здесь сионская горница, — сказала Марья Ивановна. — Такая же, в
какой некогда собраны были апостолы, когда сошел на них дух святый. И здесь
увидишь то же самое. Смотри, — продолжала она, подходя с Дуней к картине «Излияние благодати».
—
Видишь,
какая ты! — улыбнувшись, молвила Варенька. — Нет чтоб разбудить меня, сонливую, нерадивую. Что ж ты делала, сидя одна?
Нельзя ее всякому открывать — сказано: «Не мечите бисера перед свиньями…» Ты только телесными очами
видела и телесными ушами слышала,
как совершается тайна: но ведь ты еще не познала ее.
Льстивые слова знатной барышни понравились надменному купчине. «
Видите, Дарья Сергевна, — говорил он, —
видите,
как знатные господа, генеральские дети об нас отзываются! Спасибо Дунюшке, спасибо голубушке, что так заслужила у господ Луповицких!» Он согласился оставить Дуню у Луповицких до сентября. Дарья Сергевна была тем недовольна. Расплакалась даже.
— Да полно вам тут! — во всю мочь запищал Седов. — Чем бы дело судить, они на брань лезут. У Бога впереди дней много, успеете набраниться, а теперь надо решать,
как помогать делу. У доронинских зятьев
видели каков караван! Страсть!..
Как им цен не сбить?
Как раз собьют, тогда мы и сиди у праздника.
Встретил его Веденеев. Онисим Самойлыч не
видел его с того вечера,
как у них в Рыбном трактире вышла маленькая схватка из-за письма о тюлене.