Неточные совпадения
Нет корысти в переделах, толкует каждый мужик, а община-мир то
и дело за передел…
Мрачно стало смотреть на
мир и на всех людей, опричь подраставшей Дуни, — в нее же душу свою положил.
Незримо для людей ведя суровую жизнь строгой постницы, о доме
и всем
мире теплая молитвенница, Дарья Сергевна похудела, побледнела, но всегда прекрасно было крытое скорбью
и любовью лицо ее, святым чувством добра
и любви сияли живые, выразительные очи ее.
—
Мир дому сему
и живущим в нем!.. С преддверием честной Масленицы поздравляю, сударыня Дарья Сергевна.
Все в
мире растлено его прелестью: земля осквернена вглубь на тридцать сажен, реки, озера, источники нечисты от его тлетворного дыханья; потому
и нельзя ни пить, ни есть ничего, не освятив наперед брашна иль питья особой молитвой.
Творить брань со антихристом
и со всеми его слугами — подвиг доблестный, доставляющий в здешнем
мире гонения, а в будущем неувядаемые, светозарные венцы.
Душевную бы чистоту хранила
и бесстрастие телесное, от злых бы
и плотских отлучалась, стыденьем бы себя украшала, в нечистых беседах не беседовала, а пошлет Господь судьбу — делала бы супругу все ко благожитию, чад воспитала бы во благочестии, о доме пеклась бы всячески, простирала бы руце своя на вся полезная, милость бы простирала к бедному
и убогому
и тем возвеселила бы дни своего сожителя
и лета бы его
миром исполнила…
А меж тем домишко у него сгорел, жена с ребятишками пошла по
миру и, схоронив детей, сама померла в одночасье…
— Да, — сказал Веденеев, — сломился бы, ежели б промеж нас
мир да совет были, ежели бы у нас все сообща дела-то делали. А то что у нас?.. Какое согласие?.. Только
и норовят, чтобы врозь да поперек, да нельзя ли другу-приятелю ножку подставить…
«Славу
мира возлюбил, — говорили про него строгие поборники старообрядства, — возлагает он надежду на князи
и на сыны человеческие, в них же несть спасения, водится с ними из-за почестей
и ради того небрежет о хранении отеческих преданий».
Но всехвальная рогожская учительница мать Пульхерия на то, бывало, говаривала: «Был бы в вере тверд, да был бы всегдашним нашим заступником пред сильными внешнего
мира,
и все согрешения его вольные
и невольные, яже словом
и яже делом, на свою душу беру».
— Нас этим не напугаешь, не больно боимся.
И никто с нами ничего не может сделать, потому что мы артель,
мир то есть означаем. Ты понимай, что такое
мир означает! — изо всей мочи кричал тот же бурлак, а другие вторили, пересыпая речи крупною бранью.
Долго, до самой полночи ходил он по комнате, думал
и сто раз передумывал насчет тюленя. «Ну что ж, — решил он наконец, — ну по рублю продам, десять тысяч убытку, опричь доставки
и других расходов; по восьми гривен продам — двадцать тысяч убытку. Убиваться не из чего — не по
миру же, в самом деле, пойду!.. Барышу наклад родной брат, то один, то другой на тебя поглядит… Бог даст, поправимся, а все-таки надо скорей с тюленем развязаться!..»
— Ай вай
мир!.. Да это зе никак невозможно!.. Да это зе ни на цто не похозе! — резким гортанным голосом, судорожно кашляя
и тоже колотя в дверь рукой с другой стороны, кричал какой-то жидок. А за ним подняли «гевалт»
и другие сыны Авраама, ровно сельди в бочонке набитые в соседнем номере.
— Что ж? — покачав печально головою, сказала Манефа. — Не раз я тебе говорила втайне — воли с тебя не снимаю… Втайне!.. Нет, не то я хотела сказать — из любви к тебе, какой
и понять ты не можешь, буду, пожалуй,
и на разлуку согласна… Иди… Но тогда уж нам с тобой в здешнем
мире не видеться…
А когда
и его отуманила мирская слава, когда
и он охладел к святоотеческой вере
и поступил на неправду в торговых делах, тогда хоть
и с самыми великими людьми
мира сего водился, но исчез, яко дым,
и богатства его, как песок, бурей вздымаемый, рассеялись…
— Говорят, сборы какие-то были у Макарья на ярманке. Сбирали, слышь, на какое-то никонианское училище, — строго
и властно говорила Манефа. — Детским приютом, что ли, зовут.
И кто, сказывали мне, больше денег дает, тому больше
и почестей мирских. Медали, слышь, раздают… А ты, друг,
и поревновал прелестной славе
мира… Сказывали мне… Много ль пожертвовал на нечестие?
«Аще
и весь
мир приобрящем
и тогда в гроб вселимся, иде же купно цари же
и убозии…» — доносится пение келейниц…
«Где есть мирская красота? Где есть временных мечтание? Не же ли видим землю
и пепел? Что убо тружаемся всуе? Что же не отвержемся
мира?» — поют в часовне.
Распахнулась там занавеска… «Проснулась, встает моя дорогая… — думает Петр Степаныч. — Спроважу Ермила, к ней пойду… Пущай их там постригают!.. А мы?.. Насладимся любовью
и все в
мире забудем. Пускай их в часовне поют! Мы с нею в блаженстве утонем… Какая ножка у нее, какая…»
Дарья Сергевна тоже довольна была посещеньями Марьи Ивановны, еще не зная ее хорошенько, чтила как строгую постницу
и молитвенницу, презирающую
мир и суету его.
Много стало ноне грамотных, да что-то мало сытых из них видится,
и ему, пожалуй, придется с грамотой век свой по
миру бродить».
Беспоповцы ни таинств, ни освящения не имеют
и отрицают Христову церковь в нынешние последние времена, а ведь Христос обещал пребывать в церкви до скончания
мира…
Переходя из одного толка спасова согласия в другой, переходя потом из одной секты беспоповщины в иную, шесть раз Герасим перекрещивался
и переменял имя, а поступая в Бондаревскую секту самокрещенцев, сам себя окрестил в дождевой воде, собранной в купель, устроенную им самим из молодых древесных побегов
и обмазанную глиной, вынутой из земли на трех саженях глубины, да не осквернится та купель дыханием везде присущего антихриста, владеющего всем видимым
миром, всеми морями, всеми реками
и земными источниками…
Все из книг узнал
и все воочию видел Герасим, обо всем горячий искатель истины сто раз передумал, а правой спасительной веры так-таки
и не нашел. Везде заблужденье, всюду антихрист…
И запала ему на душу тяжелая дума: «Нет, видно, больше истинной веры, все, видно, растлено прелестью врага Божия. Покинул свой
мир Господь вседержитель, предал его во власть сатаны…»
И в душевном отчаянье, в злобе
и ненависти покинул он странство…
Когда Герасим разошелся с последователями «Петрова крещения»
и решился прекратить напрасные искания правой веры, захотелось ему возвратиться в покинутый
мир.
Не то на деле вышло: черствое сердце сурового отреченника от людей
и от
мира дрогнуло при виде братней нищеты
и болезненно заныло жалостью. В напыщенной духовною гордыней душе промелькнуло: «Не напрасно ли я пятнадцать годов провел в странстве? Не лучше ли бы провести эти годы на пользу ближних, не бегая
мира, не проклиная сует его?..»
И жалким сумасбродством вдруг показалась ему созерцательная жизнь отшельника… С детства ни разу не плакивал Герасим, теперь слезы просочились из глаз.
И с того часа он ровно переродился, стало у него на душе легко
и радостно. Тут впервые понял он, что значат слова любимого ученика Христова: «Бог любы есть». «Вот она где истина-то, — подумал Герасим, — вот она где правая-то вера, а в странстве да в отреченье от людей
и от
мира навряд ли есть спасенье… Вздор один, ложь. А кто отец лжи?.. Дьявол. Он это все выдумал ради обольщенья людей… А они сдуру-то верят ему, врагу Божию!..»
Братнина нищета
и голод детей сломили в Чубалове самообольщенье духовной гордостью. Проклял он это исчадие ада, из ненавистника людей, из отреченника от
мира преобразился в существо разумное — стал человеком… Много вышло из того доброго для других, а всего больше для самого Герасима Силыча.
Тут весь
мир собрался
и решительно объявил, что четвертухи оченно мало, надо целое ведро для такой радости поставить, потому что в пятнадцать лет Герасимовой отлучки ревизских душ у них в Сосновке много понабавилось.
По этому самому, ваше степенство, тебе
и следует целое ведро
миру поставить, чтобы выпили мы на радостях про твое здоровье.
Мир и тем не удовольствовался.
Вошел, Богу как следует помолился, всем поклонился, «здравствуйте» сказал, а потом
и зачал доказывать, что ведерка на
мир очень недостаточно
и потому Герасиму Силычу беспременно надо пожертвовать на другое.
Не до старосты было тогда Герасиму, не до мирской копейки; ни слова не молвя, дал денег на другое ведро
и попросил старосту мир-народ угостить.
Староста дачей денег остался доволен, а потом начал из кожи лезть, упрашивая обоих Чубаловых, ровно Бог знает о какой милости, чтоб
и они шли на лужок у кабака с
миром вместе винца испить.
«Ну пущай, — говорил он шедшему рядом с ним десятнику, — пущай Абрамка не пьет, а не пьет оттого, что пить доселе было не на что, а этот скаред, сквалыга, этот распроклятой отчего не пьет?» То же говорил староста
и на лужайке мир-народу, разливая по стаканам новое ведерко,
и мудрый мир-народ единогласно порешил, что оба Чубаловы,
и тот
и другой, дураки.
Прослышав, что мужики хотят опивать чубаловский приезд, она с жадным нетерпеньем ждала, когда соберется мир-народ на заветной лужайке
и Герасим Чубалов станет рассказывать про свои похожденья.
И уж чего-то, чего не наплела тетка Арина про Чубаловых, придя на лужайку, где пьянствовал на даровщину сосновский мир-народ.
И по закону,
и по заведенному обычаю мир-народ должен был принять сироту на свое попеченье
и приставить к наследству надежного опекуна.
Но тут подвернулся двоюродный брат сиротки, что жил у ее отца в работниках; он укланял
и упоил
мир, чтобы ему сдали опеку: я-де все дела покойника знаю
и товар сбуду
и долги соберу, все облажу как следует.
«Что
мир порядил, то Бог рассудил», — говорили они, а между собой толковали: «Теперь у Чубаловых мошна-то туга, смогут
и голый песок доброй пашней сделать, потому
и поступиться им допрежними их полосами
миру будет за великую обиду…» Чубаловы поспорили, поспорили, да так
и бросили дело…
Хоть
мир и первый в свете разбойник, а суда на него не сыщешь…
Без малого полгода чуть не каждую неделю, а в иную
и по два раза надо было поить мир-народ сначала деревни Сосновки, а потом чуть не целой волости.
Чужим здоровьем болея, мир-народ говорил: «Они-ста теперь стали купцы, для чего же на нашей на мирской земле сидят
и тем крестьянскому обчеству́ чинят поруху?
После столь мудрых
и справедливых рассуждений пришел от лица мир-народа к Чубаловым староста
и объявил мирское решение: перебирались бы они все на житье в город, а дом
и надельные полосы отдали бы в
мир.
Сколько ни спорили Чубаловы, мир-народ на своем стоял: «Ступай вон из деревни», да
и только.
Опять староста во двор, опять усадьбу
и землю требует именем
мира.
Говорили Чубаловы с тем, с другим мужиком порознь, говорили
и с двумя, с тремя зарáз,
и все соглашались, что хотят из деревни их согнать не по-Божески, что это будет
и перед Богом грех,
и перед добрыми людьми зазорно, но только что мир-народ в кучу сберется, иные речи от тех же самых мужиков зачнутся: «Вон из деревни!
И дело с концом…» Такова правда в пресловутой русской общине, такова справедливость у этого мир-народа, что исстари крепкими стопами на ведерках водки стоит…
Никто так не тяготится общинным владением земли
и судом мир-народа, как сам же народ.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы //
И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, //
И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет
мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной //
И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
И так они старели оба. //
И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, //
И новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми
и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он был простой
и добрый барин, //
И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб
и бригадир, // Под камнем сим вкушает
мир.
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум, еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит
мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
Но я отстал от их союза //
И вдаль бежал… Она за мной. // Как часто ласковая муза // Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со мной скакала на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу
миров.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно
и то же) // Его честили так
и сяк. // Врагов имеет в
мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.