Неточные совпадения
Дома совсем
не то: в немногих купеческих семействах уездного городка ни одной девушки
не было, чтобы подходила она к Дуне по возрасту, из женщин редкие даже грамоте
знали; дворянские дома были для Дуни недоступны — в то время
не только дворяне еще, приказный даже люд, уездные чиновники, смотрели свысока на купцов и никак
не хотели равнять себя даже с теми, у кого оборотов бывало на сотни тысяч.
— Чего хитрить-то мне? Для чего? — сказал Зиновий Алексеич. — Да и ты чудно́й, право, повел речь про дела, а свел на родство. Решительно тебе сказываю, раньше двух недель прямого ответа тебе
не дам.
Хочешь жди,
хочешь не жди, как
знаешь, а на меня, наперед тебе говорю,
не погневайся.
— Еще будучи в Питере, — говорила Таифа, — отписала я матушке, что
хотя, конечно, и жаль будет с Комаровом расстаться, однако ж вконец сокрушаться
не след. Доподлинно
узнала я, что выгонка будет такая же, какова была на Иргизе. Часовни, моленные, кельи порушат, но хозяйства
не тронут. Все останется при нас. Как-нибудь проживем. В нашем городке матушка места купила. После Ильина дня
хотела туда и кельи перевозить, да вот эти неприятности, да матушкины болезни задержали…
«О грозный, могучий хан Золотой Орды и многих царств-государств повелитель, — так они говорили ему, — иль ты
не знаешь, отчего любимая твоя царица
не хочет жить в славной столице твоей?
— Дорогонько, чать, дали? — молвил купчина и,
не дождавшись ответа, продолжал: — Нонича, сударыня, эти ямщики, пес их возьми, и с живого, и с мертвого дерут что
захотят. Страху
не стало на них.
Знают, собаки, что пешком
не пойдешь, ну и ломят, сколько им в дурацкую башку забредет… На ярманку, что ли, собрались, Марья Ивановна?
Выходя от Дорониных, вынимал он часы,
хотел посмотреть, но
не смотрел и назад в карман положил — тоже чтобы
не знать, который час…
— Да с чего ты?.. Кто тебе сказал?.. — в изумленье спрашивал Никита Федорыч, а сам думает: «Как же это так? Никому ведь
не хотели говорить, и вдруг Митенька все
знает».
— А ты слушай, что дальше-то со мной было, — продолжал Дмитрий Петрович. — Поехал я домой — хвать, на мосту рогатки, разводят, значит… Пешком было
хотел идти —
не пускают. «Один, говорят, плашкот уж совсем выведен». Нечего делать, я на перевоз… Насилу докликался князей, пошел к лодке, поскользнулся да по глине, что по масленичной горе, до самой воды прокатился… Оттого и хорош стал, оттого тебя и перепачкал. А
знаешь ли что, Никита Сокровенный?..
— Вот что я
хотел сказать тебе… — снова начал Дмитрий Петрович. — Так как, значит, мы с тобой приятели…
Не знаю, как у тебя, а у меня вот перед Богом, опричь тебя, другого близкого человека нет в целом свете… И люблю я тебя, Никита, ото всей души.
Чуть-чуть отлегло от сердца у Петра Степаныча, но
не совсем успокоили его слова Сурмина.
Знал он, что Фленушка, если
захочет, нá людях будет одна, дома другая.
— А Фленушка что? — немножко помолчав и зорко глядя на Ираиду, спросил Петр Степаныч. — Матушка Таисея такие мне страсти про нее рассказала, что
не знаю, как и верить. Постричься, слышь,
хотела, потом руки на себя наложить вздумала…
— Слушай же! — в сильном волненье стала игуменья с трудом говорить. — «Игуменское ли то дело?» — сказала ты… Да, точно,
не игуменьино дело с белицей так говорить… Ты правду молвила, но… слушай, а ты слушай!..
Хотела было я, чтобы нашу тайну
узнала ты после моей смерти.
Не чаяла, чтобы таким словом ты меня попрекнула…
—
Не перебивая, слушай, что я говорю, — сказала она. — Вот икона Владычицы Корсунской Пресвятой Богородицы… — продолжала она, показывая на божницу. —
Не раз я тебе и другим говаривала, что устроила сию святую икону тебе на благословенье. И
хотела было я благословить тебя тою иконой на смертном моем одре… Но
не так, видно, угодно Господу. Возьми ее теперь же… Сама возьми…
Не коснусь я теперь… В затыле тайничок. Возьми же Царицу Небесную,
узнаешь тогда: «игуменьино ли то дело».
Хочешь, посажу тебя за азбуку?» Герасим согласился, давно припадала ему охота учиться, но
не знал, как приняться.
— Как
знаешь, так и поступай, коль о душеньке своей думать
не хочешь».
Сказал об этом брату с невесткой, те
не знают, как и благодарить Герасима за новую милость… А потом, мало погодя, задрожал подбородок у Пелагеи Филиппьевны, затряслись у ней губы и градом полились слезы из глаз. Вскочив с места, она
хотела поспешно уйти из избы, но деверь остановил ее на пороге.
— За мной оставь, Герасим Силыч, пожалуйста за мной, — стал он просить Чубалова. — А ежели другому уступишь, и
знать тебя
не хочу, и на глаза тогда мне
не кажись… Слышишь?
— Насчет других двух месяцов, опричь апреля «минеи», теперь
не могу сказать вам доподлинно, — молвил Чубалов. — Достанется ли она мне,
не достанется ли, сам еще
не знаю. Больно дорого просят за все-то книги, а рознить
не хотят. Бери все до последнего листа.
— Видно, что надо будет разойтись, — равнодушно проговорил Марко Данилыч и при этом зевнул с потяготой, — со скуки ли, от истомы ли — кто его
знает. — Пошли тебе Господи тороватых да слепых покупателей, чтобы полторы тысячи тебе за все за это дали, а я денег зря кидать
не хочу.
—
Захотел ты в наши последние времена патриархов да соборов! — с укоризной и даже насмешливо ответил ему дрождник. — Нешто
не знаешь, что благодать со дней Никона взята на небо и рассыпася чин освящения, антихрист поплени всю вселенну, и к тому благочестие на земле вовеки
не воссияет…
Наши те угодья —
знать ничего
не хотим».
— То-то и есть, Марко Данилыч, что мы только о земном помышляем, а о небесном совсем позабыли, да и
знать его
не хотим, — сказала Марья Ивановна. — А на земле-то мы ведь только в гостях, к тому же на самый короткий срок, — настоящая-то наша жизнь ведь там.
— Сама
не знаю и домыслиться
не могу, что за сокровенные тайны, — в недоумении разводя руками, отвечала Дарья Сергевна. — А сдается, что тут что-то недоброе. Сбивает она нашу голубушку с пути истинного. В свою, должно быть, великороссийскую церковь
хочет ее совратить. Вот чего боюсь, вот чего опасаюсь, Марко Данилыч… Как подумаю, так сердце даже кровью обольется, так и закипит… Ох, Господи, Господи!.. До каких бед мы дожили.
— Какие тут беды? Где они? — сказал Марко Данилыч. — Помстилось вам, что Марья Ивановна в великороссийскую
хочет Дуню свести… Поп, что ли, она консисторский? Нужно ей очень! Толком
не поняли, — сами же говорите, — да
не знай каких страхов и навыдумывали.
Андрей Александрыч, опричь хозяйства,
знать ничего
не хочет, жена у него домоседка, и целый год, может быть, раза два либо три к самым близким соседям выедет.
— А известны ль тебе тягости и лишения, что тебя ожидают?
Не легко
знать,
не легко и носить утаенную от мира тайну, — сказал Николай Александрыч. — Иго тяжелое, неудобоносимое
хочешь ты возложить на себя. Размыслила ли о том? Надеешься ли на свои силы?
— Поди вот с ним!.. — говорил Марко Данилыч. — Сколько ни упрашивал, сколько ни уговаривал — все одно что к стене горох. Сам
не знаю, как теперь быть. Ежель сегодня двадцати пяти тысяч
не добудем — все пойдет прахом, а Орошин цены какие
захочет, такие и уставит, потому будет он тогда сила, а мы все с первого до последнего в ножки ему тогда кланяйся, милости у него проси.
Захочет миловать — помилует,
не захочет — хоть в гроб ложись.
— Ничего пока
не известно, — отвечал Патап Максимыч. — Думать надо, по-старому все останется. Видно, попугали матерей, чтобы жили посмирней. А то уж паче меры возлюбили они пространное житие. Вот хоть бы сестрица моя родимая —
знать никого
не хотела, в ус никому
не дула, вот за это их маленько и шугнули. Еще
не так бы надо. Что живут? Только небо коптят.
— Каждая по-своему распорядилась, — отвечал Патап Максимыч. — Сестрица моя любезная три дома в городу-то построила, ни одного
не трогает, ни ломать, ни продавать
не хочет. Ловкая старица. Много такого
знает, чего никто
не знает. Из Питера да из Москвы в месяц раза по два к ней письма приходят. Есть у нее что-нибудь на уме, коли
не продает строенья. А покупатели есть, выгодные цены дают, а она и слышать
не хочет. Что-нибудь смекает. Она ведь лишнего шага
не ступит, лишнего слова
не скажет. Хитрая!
— А говорил ли мне кто про гору Городину? А говорил ли кто про Арарат? — обиженно молвила Дуня. — Я приведена, от прежнего отреклась — от веры, от отца, от дома… И, ослепленная, я думала, что все
знаю, все постигла, все поняла… А выходит, ничего
не знаю. Что ж это?.. Завлекли?.. Обмануть
хотели?
—
Не знаю, — грустно ответила Дуня. — Я ведь
не на своей воле. Марья Ивановна привезла меня сюда погостить и обещалась тятеньке привезти меня обратно. Да вот идут день за день, неделя за неделей… а что-то
не видать, чтоб она собиралась в дорогу… А путь
не близкий — больше четырехсот верст… Одной как ехать? И дороги
не знаю и страшно… мало ли что может случиться? И жду поневоле… А тут какой-то ихний родственник приедет погостить, Марья Ивановна для него остаться
хочет — давно, слышь,
не видались.
— Все помню, ничего
не забыла,
знаю и то, что я больше
не ваша, — сказала Дуня. — В мир
хочу,
хочу его отрад и радостей. Я уж писала к тятеньке, чтоб он скорей приезжал за мной. Жду
не дождусь его.
После этого Дуня, без уговоров Марьи Ивановны, каждый день приходила обедать, чтобы повидаться с Денисовым. Так ей хотелось
узнать подробнее о духовном супружестве. «
Не все ж у них ложь и обман, — она думала, — а Денисов, кажется, правдив,
не то что другие. На другой день после свиданья с ним он прямо мне сказал, что смутившие меня сказанья сущий вздор, пустая, бессмысленная выдумка глупых людей… Но для чего ж он
хочет говорить со мной наедине?»
— Что ж? Вы человек вольный, где
хотите, там и живете, куда вздумали, туда и поехали, никто вас
не держит, — проговорила Дуня. — Я вовсе на вас
не сердилась, и уж довольно времени прошло, когда мне сказали о вашем отъезде; а то и
не знала я, что вы уехали. Да и с какой стати стала бы я сердиться на вас?
Опричь себя да семейных своих, и
знать, бывало, никого
не хотел…
Так вот какие нынче детки-то бывают: ты их пой, корми, вырасти, а после того они и
знать тебя
не захотят.
И было у них намеренье Настю сватать; только она,
зная за собой тайный грех,
не захотела того и отцу сказала напрямки, что уйдет в кельи жить, а
не удастся, так себя опозорит и родительский дом: начнет гулять со всяким встречным.